Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии. 1938-1939 - Ингеборг Фляйшхауэр

Доклад у Гитлера (10 мая 1939 г.)

С 3 по 13 мая 1939 г. Гитлер находился в Бергхофе близ Берхтесгадена. Отсюда он наблюдал за тем, какие последствия имело его вы­ступление в рейхстаге 28 апреля 1939 г.[599] Однако речь, в которой Гитлер заявил о расторжении англо-германского соглашения об огра­ничении военно-морского флота и германо-польского пакта о ненапа­дении, заключенного в январе 1934 г., и в которой также провозгласил: «Данциг — немецкий город и стремится к Герма­нии», — не дала ожидаемого результата. В высказываниях польского министра иностранных дел Бека, сделанных 5 мая в сейме, не было ни малейших намеков на уступки в вопросах Данцига и коридора[600]. Визит министра иностранных дел Румынии Григоре Гафенку в Лондон показал, что и Румыния тяготеет к более тесному союзу с западными государствами. Сообщения в печати, поступавшие из Лондона, свиде­тельствовали о том, что английское правительство изучало последнее предложение Литвинова[601] и, признавая усилия Советского прави­тельства по созданию системы коллективной безопасности на самой широкой основе, искало компромиссную формулу[602], которая надле­жащим образом учитывала бы интересы меньших стран, прежде всего Польши и Румынии. Тревожные сведения дополнил отказ Японии за­ключить соглашение о расширении военного аспекта антикоминтер­новского пакта, который трактовался как наступательный союз, направленный против СССР, а может быть, и Англии. 5 мая Гитлер узнал, что переговоры в Токио зашли в тупик[603]. Это побудило его окончательно изменить свои планы, чему способствовало и то, что Италия, оказавшаяся после оккупации Албании под давлением вели­ких держав, охотнее шла навстречу желаниям Гитлера. Поездки в Италию главнокомандующего сухопутными войсками генерал-полковника Браухича (с 30 апреля), Геринга (с 4 мая) и Риббентропа (с 5 мая) достигли своей цели. 7 мая Риббентроп телеграфировал из Ми­лана о согласии итальянского правительства заключить широкомас­штабный военно-политический пакт. В рамках предварительных переговоров граф Чиано также дал свое согласие на зондаж советской готовности к политическому сближению с державами «оси», то есть сделал то, в чем отказали японцы. В актив Гитлер мог записать и по­следние сообщения, касавшиеся России. Наряду с приукрашенным от­четом Петера Клейста о его беседе с Астаховым и запиской Вайцзеккера о мнимом интересе Мерекалова к улучшению политиче­ских отношений между обеими странами Гитлер получил и информа­цию о беседе Шнурре с Астаховым, которая как будто содержала еще одно доказательство заинтересованности русских в улучшении отно­шений с Германией. На фоне этого кажущегося волеизъявления со­ветской стороны отставка Литвинова и в самом деле выглядела сигналом, который Сталин подавал Гитлеру[604]. То был, видимо, един­ственный позитивный симптом, последовавший за речью в рейхстаге 28 апреля, в которой Гитлер демонстративно обошел молчанием Со­ветский Союз[605].

Поэтому Гитлер 10 мая 1939 г. вместе с начальником штаба верхов­ного главнокомандования вермахта Кейтелем с интересом ожидал по­явления специалистов министерства иностранных дел по России[606]. Присутствие Кейтеля и Шнурре свидетельствовало о том, что в докла­дах экспертов Гитлера интересовали как военные[607] аспекты, так и проблемы (военной) промышленности.

Если даже сделать скидку на вызванную спешкой путаницу при об­мене распоряжениями и телеграммами, то и тогда остается много неяс­ного в вопросе определения различных сроков, связанных с этим важным докладом специалистов по России. 4 мая Шнурре телеграфи­ровал в германское посольство в Москве о том, что Хильгеру следует не­медленно выехать в Берлин и в понедельник, 8 мая, быть готовым к совещанию; в тот же день в Мюнхен после переговоров в Милане дол­жен был прибыть Риббентроп, откуда после предварительной беседы с Шуленбургом, Хильгером и Шнурре вместе с ними выехать в Берхтесгаден для доклада Гитлеру[608]. Однако Шуленбург все еще находился в Тегеране. Там он 7 или 8 мая и получил телеграмму от 6 мая, которую ему переслал Типпельскирх; телеграмма была подписана Францем фон Зоннляйтнером, сотрудником бюро министра, и обязывала Шуленбурга вместе с находившимся в поездке по Азии адъютантом воен­ного атташе, капитаном фон Шубутом, инкогнито быть 9 мая в Мюн­хене и приготовиться к докладу. Наряду с этим Типпельскирх в телеграмме от 7 мая обратил внимание МИД на отсутствие Шуленбур­га и предложил, чтобы его представлял Хильгер, который выехал в тот же день и 8 мая уже находился в Берлине. Выяснив, что Риббентроп в Мюнхене, он незамедлительно отправился туда. После целого дня ожи­дания Хильгер узнал от Риббентропа, что Гитлер хочет лично выслу­шать его днем, в среду, 10 мая. Между тем Шуленбург выехал из Тегерана раньше, чем ожидалось. В четверг, 11 мая, он телеграммой из Афин информировал о своем приезде в Берлин в пятницу, 12 мая[609]. Следует иметь в виду, что Шуленбург еще раньше мог оказаться в Вене или Мюнхене и через несколько часов быть у Гитлера, который все еще находился в Бергхофе и лишь утром 14 мая отправился в район так на­зываемого «западного вала». Никаких особых встреч Гитлер на эти дни не планировал, поэтому возникает вопрос, почему он вместо Хильгера и Шнурре (10 мая) или по крайней мере в дополнение к их докладу не принял самого посла 12 или 13 мая. Складывается впечатление, что чи­новники МИД или из-за своей расхлябанности составили для посла ошибочный график полета, или же лишили его возможности изложить Гитлеру свои взгляды из других соображений. Все это тем более удиви­тельно, что произошло тогда, когда Гитлер в сложившейся ситуации впервые проявил желание ознакомиться с точкой зрения экспертов по России[610].

Гитлер с большим напряжением ожидал информации от прибыв­ших из Москвы. Раздраженный опозданием, происшедшим по вине Риббентропа, он встретил гостей «каким-то особенно нетерпеливым взглядом»[611]. Уже первый вопрос выдал смысл его нетерпения: фюрер жаждал знать причины смещения Литвинова.

Положение, в котором оказался Густав Хильгер, представлявший посла, было в высшей степени двойственным: с одной стороны, он на­деялся убедить Гитлера в том, что Сталин является серьезным партне­ром, а с другой — ему не хотелось делать Сталина заложником германской игры или слишком тесно связывать судьбу Германии с тоталитарной Россией. Чтобы избежать этих опасностей, он ограничился сжатым, ясным и понятным Гитлеру изложением материала, которое не нарушило правдивости аргументации. Центральное место заняла близкая германским интересам интерпретация доклада Сталина на XVIII съезде партии.

Отвечая на первый вопрос, Хильгер утверждал, что Литвинов искал взаимопонимания исключительно с западными державами, в то время как Сталин испытывал к ним недоверие и считал, «что в случае войны западные державы намерены предоставить России таскать каштаны из огня». Гитлера это заявление убедило.

Затем Гитлер спросил, «будет ли Сталин готов при определенных условиях договориться с Германией». Хильгер не стал долго распро­страняться о советских усилиях по восстановлению добрых отношений в первые годы национал-социалистского режима в Германии, а ограни­чился кратким сообщением о том, что «Сталин заявил 10 марта: для конфликта между Германией и Советским Союзом нет никаких види­мых оснований».

Хильгер и Шнурре, к своему изумлению, обнаружили, что ни Гитлер, ни Риббентроп, по-видимому, не были знакомы с текстом выступления Сталина, хотя посольство и МИД, сообщая о нем ра­нее, старались пробудить к этому докладу интерес. Хильгеру «по просьбе Риббентропа... пришлось дважды процитировать соответст­вующее место».

Третий вопрос Гитлера касался «дел в России вообще», особенно по­ложения в Красной Армии, ее морального состояния. Отвечая, Хильгер подробно рассказал о новом патриотизме советского общества, о вновь пробудившейся силе, боевом духе и оборонительной мощи Красной Ар­мии, о чем германское посольство в Москве писало уже в течение ряда лет. Он подчеркнул, что революционное Советское государство Ленина перешло на позиции прагматической и реальной политики Сталина и неоднократно намекнул на структурное сходство обеих тоталитарных систем. Как видно, для Гитлера все это было новостью, и он «внима­тельно слушал». Затем он внезапно попрощался с гостями, не сказав ни слова о том, как представляет себе будущие отношения между Герма­нией и СССР.

Доклад Хильгера произвел на Гитлера сильное впечатление. С точ­ки зрения длительной перспективы он дал обратные результаты. Эту опасность хорошо осознавали в германском посольстве в Москве. После ухода Хильгера фюрер выразил неудовольствие его описанием мощи Красной Армии и заметил, что если Хильгер стал жертвой русской про­паганды, то его сообщение о положении в России ценности не представляет. А если он прав, то нельзя «терять ни минуты и следует предупредить дальнейшее укрепление Советской державы»[612].