Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии. 1938-1939 - Ингеборг Фляйшхауэр

В информации, переданной 6 мая Боденшацем Штелину, также го­ворилось о том, что Гитлер намерен добиваться соглашения с Россией и что «на Востоке что-то готовится». Начальник Штелина Кулондр, про­анализировав эти и другие циркулировавшие в эти дни в правительст­венных кругах сообщения, пришел 7 мая к следующим выводам[578]:

«1.... Фюрер твердо решил обеспечить возвращение Германии Дан­цига и польского коридора.

— Проявляя терпение и осторожность, фюрер подойдет к этому во­просу не прямо, поскольку ему известно, что Франция и Англия не от­ступят и что коалиция, с которой придется столкнуться, окажется слишком сильной. Он станет маневрировать, ожидая своего часа.

— Поэтому фюрер постарается договориться с Россией. Придет день, когда он достигнет своих целей, причем таким образом, что у со­юзников «не будет никакой причины или даже намерения вмешаться». Может быть, тогда мир увидит четвертый раздел Польши...

— Третий рейх не станет воевать до тех пор, пока не обеспечит себе полную экономическую автаркию...

— ...Позиция Японии помогла повернуть Гитлера к России...»

В планируемой Гитлером «ориентации Германии на Россию» Ку­лондр увидел целый спектр возможных тактических замыслов. Допу­скались, в частности, следующие варианты:

«1. Достичь с СССР более или менее негласного взаимопонимания, которое в случае конфликта гарантировало бы доброжелательный ней­тралитет или даже соучастие в разделе Польши.

— Используя угрозу сближения с СССР, оказывать одновременно давление на Японию и Польшу, чтобы заставить Японию подписать до­говор о военном союзе, а Польшу — согласиться на требуемые уступки.

— Угрожая совместными германо-советскими действиями, заста­вить западные державы вопреки сопротивлению Польши и Румынии принять определенные советские требования и тем самым смешать со­юзникам все карты».

Кулондр полагал, что Гитлер еще не сделал окончательный выбор между подлинным соглашением с СССР и всего лишь дипломатиче­ским маневром в целях изменения ситуации в свою пользу, и считал вторую возможность более вероятной. При этом Кулондра успокаивала мысль о позиции СССР, ибо «для соглашения нужны двое»! Он «сильно сомневался в том, что СССР, избавившийся в результате восстановле­ния равновесия в Европе от германской угрозы, согласился бы на раздел Польши, который нарушит это равновесие и приведет к соприкоснове­нию (пограничному) СССР с Германией, оставляя СССР на милость третьего рейха». В таком случае, по словам Кулондра, от сотрудничест­ва с нацистской Германией удерживать Советский Союз станут не иде­ологические соображения, а понимание того, что СССР слишком слаб, чтобы иметь такого соседа, который возьмет его в германо-японские клещи. Если дело примет серьезный оборот, писал Кулондр Боннэ, нужно открыть Сталину глаза на истинные намерения Гитлера! Одна­ко опасность казалась Кулондру незначительной. «Единственная си­ла, — говорилось в письме, — которая в Европе может угрожать России, — это Германия. И эта угроза может усилиться, если Польша перестанет существовать или если западные державы будут разбиты. Принести Варшаву в жертву рейху — значит — в случае, если Лондон и Париж выйдут из игры, — ухудшить положение Москвы. В настоящий момент, когда этого не произошло, подлинные интересы СССР в конф­ликтной ситуации связаны с союзниками».

Поэтому Кулондр рекомендовал активизировать вместе с Лондо­ном работу в Москве, «чтобы сорвать попытки немцев расшириться в восточном направлении и включить Россию в оборонительную органи­зацию».

Между тем Гитлер впервые за шесть лет своего правления проявил желание выслушать своих экспертов по России. Риббентроп немедлен­но отреагировал и перед выездом 4 мая на несколько дней в Милан для переговоров с итальянским министром иностранных дел графом Чиано дал указания: заслушать германского посла в Москве, а эксперту МИД по торговле с Востоком Шнурре отправиться вместе с ним и советником Хильгером в Бергхоф для подробного разговора о положении Советско­го Союза[579]. Находившийся в Тегеране Шуленбург понял смысл этой поспешной акции. Он объяснил Петруччи, что его срочно вызывают в Мюнхен, «чтобы обсудить с Риббентропом новую ситуацию в Москве, возникшую после смещения Литвинова»[580].

В то время как Риббентроп, указав в процессе беседы с Чиано отно­сительно германо-итальянского договора о дружбе и сотрудничестве на якобы имевшие место изменения в советской внешней политике, зару­чился условным согласием итальянцев «освободить отношения стран «оси» с Советским Союзом от лишнего груза»[581], министерство ино­странных дел предприняло вторичный зондаж в советском полпредстве в Берлине. Советник Шнурре использовал оставшиеся до поездки в Берхтесгаден несколько дней, чтобы получить от советской стороны информацию, которую он намеревался надлежащим образом исполь­зовать. Во второй половине дня 5 мая он пригласил к себе временного поверенного в делах Астахова[582].

Как бы продолжая беседу Вайцзеккера с Мерекаловым, Шнурре встречу с Астаховым начал со следующего сообщения: «Отвечая на за­прос посла от 17 апреля, мы заявляем о своем согласии с выполнением поставок в Советский Союз в соответствии с договорами, заключен­ными с фирмой «Шкода». С советской точки зрения, то был опреде­ленный симптом, тем более что речь шла о заказах на военную технику[583].

Не случайно, как утверждал Шнурре в своем отчете, Астахов восп­ринял эту информацию «с явным удовлетворением и подчеркнул, что для Советского правительства важна не столько материальная, сколько принципиальная сторона дела». Затем, как видно, состоялся обмен мнениями о возможностях продолжения прерванных переговоров по экономическим вопросам, к чему, по словам Шнурре, Астахов проявил интерес. Отчет заканчивался следующими словами: «Затем Астахов заговорил о смещении Литвинова и, не задавая прямых вопросов, по­пытался выяснить, не побудит ли нас это событие изменить отношение к Советскому Союзу».

Все западные исследователи безоговорочно восприняли утвержде­ние Шнурре и интерпретировали приписываемые Астахову слова как проявление желания советской стороны изменить отношения, как со­ветский зондаж возможной немецкой готовности[584]. Напротив, быв­ший советский полпред в Англии Майский, а вслед за ним и советская наука считают «весьма вероятным, что на самом деле вопрос о влиянии отставки Литвинова на германо-советские отношения поставил сам Шнурре и только в своей записи разговора изобразил дело так, будто данный вопрос исходил от Астахова (подобные трюки встречаются в практике буржуазной дипломатии)»[585].

Заинтересованность Майского в таком видении вещей понятна. Он старался доказать, что, хотя Советское правительство позже и приняло немецкие предложения, в тот момент оно не вело «двойной игры» и не пыталось противопоставить предложения западных держав и гитле­ровского правительства. Вместе с тем Майский обратил внимание на весьма важные обстоятельства.

— Шнурре был чрезвычайно заинтересован в возобновлении пре­рванных переговоров по экономическим вопросам, а также в том, что­бы его самого для ведения переговоров направили в Москву. Поэтому он, дескать, и приписал Астахову вопрос о возобновлении переговоров.

— Шнурре очень хотелось, чтобы Гитлер наконец взял на себя ини­циативу и не допустил втягивания Германии в мировую войну, в кото­рой она потерпела бы поражение; поэтому он устами Астахова задал вопрос о том, не изменит ли Германия своего отношения к Советскому Союзу.

— Шнурре в своих записях, также ссылаясь на предполагаемые вы­сказывания Астахова, подчеркнул большое значение личности Моло­това, который, не будучи специалистом в области внешней политики в узком смысле, «мог приобрести тем больший вес в советской внешней политике». Шнурре представил дело так, будто Астахов говорил об из­менении советского внешнеполитического курса в пользу Германии и намекал, что «будущая советская внешняя политика» по отношению к Германии еще окончательно не определена. Своим окончательно целе­направленным отчетом Шнурре привнес в предстоявшую беседу с Гит­лером вопрос о якобы имевшем место советском предложении.

На самом же деле в тот момент советская сторона чрезвычайно сдержанно отнеслась к немецкому зондажу.

Полпреда Мерекалова — как в периоды серьезнейших кризисов — держали в Москве. Поверенный в делах не имел инструкций, которые бы уполномочивали его вести политические переговоры. В беседах со Шнурре «Астахов неоднократно сожалел, что не получает никаких указаний, а потому не может ответить на поставленные нами вопро­сы»[586]. Весьма характерно, что слухи о германском сближении, цир­кулировавшие в те дни в дипломатических кругах Берлина[587], встревожили не только немецкую оппозицию[588], но и, застав врас­плох, поставили советского временного поверенного в сложное поло­жение. Как посол Кулондр сообщал 9 мая французскому министру иностранных дел[589], в последние 24 часа Берлин наводнили слухи о том, что Германия якобы передала Советскому правительству пред­ложения относительно раздела Польши. При встрече вечером 9 мая крайне удивленный Астахов попросил Кулондра объяснить происхо­дящее, ибо сам он, мол, не располагает никакой информацией о воз­можных, вызванных отставкой Литвинова переменах в советской внешней политике.