Резюме сортировщика песчинок - Любовь Александровна Афоничева

«Вольга, мы тут подумали, что надо бы тебя спросить (и уже давно надо было): может, ты хочешь отдохнуть от учебы? Взять паузу, приехать к нам. Побездельничать. Или, наоборот, заняться чем-то. Чем захочешь. Тебе, кажется, нравится в Песочнице, но если все-таки надумаешь приехать, мы будем рады. Отдохнешь, а в следующем году вернешься. Ты, конечно, сам решай. Но мы подумали, что должны хотя бы предложить».

Вот вечно у них эти танцы на цыпочках… Интересно, сколько времени они потратили на составление этого послания? Долго ли решали, как лучше ко мне обратиться: «Вольга», «сын»… или мудрее вообще никак? Наверняка первоначальный вариант – матушкин – был раза в два короче и гораздо… утвердительней. Но папхен обкатал его так, чтобы не оставить мне ни единого шанса на возмущение. Нет-нет, они не пытаются рулить или, хуже того – манипулировать. А если мне показалось – то показалось. Они, конечно же, оставляют решение за мной, но объятия для обосравшегося и приунывшего сына распахнуть готовы. Само собой.

Возможно, предполагаемый вариант мамхен понравился бы мне больше. Но в любом случае… приятно, что моя жизнь их все-таки волнует.

А то, что помимо этого сообщения они прислали еще и сотню респов, – не только приятно, но еще и очень, очень своевременно.

Я быстро пишу ответ:

«Ма, Па, у меня сейчас интересный проект, который на следующий год не отложишь. Но предложение я ценю. Если получится, приеду на пару дней, дам вам себя пощупать и подкормить».

Про возможный приезд я пишу скорее для их успокоения. Но написав – неожиданно задумываюсь об этом всерьез. Хотя маловероятно, что Ро в ближайшее время меня куда-то отпустит…

Зато теперь я, кажется, знаю, куда пришлось сорваться Юне, – вероятно, у нее родители гораздо настойчивей моих. И ее слезы в Белый День… С кем-то она, вроде, собиралась прощаться. Рвала перед отъездом какую-то связь?

Странно, кстати, что половину студентов Песочницы еще не разобрали по домам, учитывая все происходящее. Или только сейчас спохватились? Тогда, может быть, вскоре тут станет восхитительно малолюдно.

Но пока что коридор перед Кормушкой отнюдь не пустует. Устроившись метрах в двадцати от входа, я слежу за вытекающим оттуда ручейком сытых студентов. Агнии пока не видно. Если именно сегодня она решила поужинать в городе или не ужинать совсем, то придется попробовать назначить ей встречу через вестник. Я уже начинаю придумывать текст сообщения, когда Венц появляется в дверях.

Мою голову снова пытается захватить гулкая пустота. Очень неприятно и очень не вовремя… К счастью, я с ней быстро справляюсь. Так же, как и с неожиданным всплеском холода – или, наоборот, тепла? – где-то в районе желудка.

Агния будто шагает внутри густого, почти видимого облака мыслей. И судя по тому, как тянутся друг к другу ее брови, – мысли эти темные. Непонятно, как ей при этом удается ни с кем не столкнуться. Может, это одна из суперспособностей хомопластиков?

Когда она уже почти проходит мимо, я подаю голос:

– Привет, Венц.

Она оглядывается, замечает меня… и хмурится еще сильнее. Но все-таки подходит поближе.

Демонстративно почесав щеку, я интересуюсь:

– Что, вот прямо настолько мне щетина не идет?

Она еще ничего не успевает ответить, а я уже понимаю, что тон взял неправильный. И быстро исправляюсь:

– Слушай, я просто хочу поговорить. Про Мофа… про Инхо. И Юну. И Рура. Про все, что тут у вас завертелось, пока я… Л-л-лысый мантикор, а можно я сейчас не буду объяснять, где был? Потому что тут этическая, чтоб ее, дилемма: неважно, расскажу я правду или убедительно совру – так и так подставлюсь. Но за мое примерное поведение в эти две с половиной недели может поручиться Ро. Тот, который мехиментор.

Агния удивленно морщит нос:

– Я слушаю и понять не могу: ты оправдываешься, что ли?

– Не знаю. Возможно.

Она подходит еще ближе, встает почти рядом, но какое-то время молчит. Механически наматывает косу на руку, глядя мне куда-то в область ключиц. И впервые за все время, что я знаю Венц, мне кажется, что эти косы слишком тяжелы для ее головы. И что подстричься – не такая уж плохая идея.

– Ладно… – в конце концов выдыхает она. – Ладно, Эф_Имер. Может, мне это нужно даже больше, чем тебе. Давай поговорим. Но сначала я кое-что доделаю по учебе. Значит… через час встретимся у Юлы. Нет, лучше сразу внутри, в зеленой стекляшке, где папоротники. Знаешь?

– Договорились. Я найду.

Она кивает, все так же глядя то ли на мои ключицы, то ли сквозь меня. Мне хочется сказать что-то еще, но, как назло, ничего не приходит в голову. Так что я просто смотрю, как она уходит, и косы за ее спиной покачиваются двумя ленивыми маятниками.

Примерно через час я стою и рассматриваю сине-оранжево-зеленую Юлу – здание, как будто сложенное из пяти дисков разного диаметра. Я никогда раньше не бывал внутри, но знаю, что на первом этаже располагается закрытый клуб гармоников, на втором, кажется, что-то связанное с ископаемыми, на третьем – ольфактотека, куда можно заглянуть, если захочется узнать, чем пахнет мокрый голубь или горный снег. Или пощекотать себе ноздри каким-то еще из трех тысяч хранящихся там запахов. Что на пятом, я не помню. А вот четвертый, опоясанный поверху бледно-зеленым матовым стеклом, занимает оранжерея с коллекцией папоротников.

Не знаю, что там с редкостью и разнообразием видов, но в том, что она большая, я успеваю убедиться, пока брожу в поисках Венц, ощущая давление густого молчания, накрытого сеточкой тихого, на грани слышимости, гула. И вдыхая влажный воздух, который оказывается прохладнее, чем я ожидал. В грибных теплицах, где работает папхен, атмосфера почти такая же. Только запах другой – острый, самодовольный, залезающий в каждую пору. Папоротники в этом плане нравятся мне гораздо больше.

Пройдя примерно треть оранжереи, я натыкаюсь на Венц. Она сидит на полу, под сенью крупного резного листа, облокотившись о дымчато-перламутровую трубу – видимо, какую-то часть системы водоснабжения. Увидев меня, Агния отклеивает капельки наушников, сворачивает кубик и убирает все это в поясную сумку.

Льющийся сверху синеватый свет и мягкая лапчатая тень от папоротника ее уродуют. Глаза кажутся почти черными, и никаких «веснушек» в них теперь не разглядеть.

Но мне все равно хочется сесть рядом.

По всей видимости, это желание редкой породы – из тех, которым свойственно исполняться мгновенно. Потому что Агния хлопает ладонью по полу и говорит:

– Устраивайся. Он довольно теплый.

И я устраиваюсь. Не настолько близко, чтобы ее нога,