Рок-н-ролл под Кремлем. Книга 4. Еще один шпион - Данил Корецкий

Неужели это происходит со мной, с тем самым раздолбаем по кличке Крюгер?.. Увы, все так. Это происходило с ним. Девчонка влюблена как кошка. Более того: пальцем приходилось шевелить все чаще для того, чтобы, наоборот, заставить ее влезть в эти чертовы джинсы, а не выпрыгивать из них... Думаете, это просто? Вот как сегодня, например. Да он и не хочет, по большому счету. Или – хочет, только...

«Черт, – подумал Крюгер, – я запутался. Пуля, Пуля. С ней всегда так»...

– Ты опять не слушаешь меня? – сказала она.

Крюгер поднял глаза. Уже принесли пасту и салат. И что-то еще изменилось здесь, вокруг. Словно темнее стало. Он пока не знал, не понимал еще, в чем дело.

– Так в чем дело? – озвучил он не очень вежливо.

– Я хочу уйти отсюда.

– Куда?

– К тебе. Куда угодно.

Вот, начинаются девичьи выкрутасы. Не терпится.

– Я еще не поужинал, – сказал он.

– Потом. Давай уйдем. Сейчас же.

Она смотрела в сторону и, Крюгер должен был это признать, вовсе не выглядела сгорающей от страсти. Сказать по правде, у нее был испуганный вид. Крюгер проследил за ее взглядом и понял, что именно здесь изменилось, почему стало темнее. И тут же надоедливый шум, на который он не обратил внимания, занятый разными мыслями, занял свое место. Шумели изрядно, как шумят в дешевых закусочных. В чайханах каких-нибудь. Рогот, выкрики, чужая гортанная речь.

За столиком во втором ряду сидел носатый Ресничка со своей компанией. Явился. Крюгер даже не заметил как.

– Это твой знакомый? – обеспокоенно спросила Пуля. – Они почему-то все время пялятся на нас.

– Это Ресничка, – сказал Крюгер. – Не обращай внимания.

– Уйдем, и я не буду обращать внимания. Слушай, я серьезно. Они какие-то...

– Ну, так иди! – не выдержал Крюгер. – У тебя опять перемкнуло, что ли, как тогда, под фонтаном? Ой, опасно, ой, уйдем-уйдем, ничего слышать не хочу?

Она слегка переменилась в лице.

– Откуда ты знаешь об этом?

– Наслышан.

– Они тебе рассказали? Жаловались?

Крюгер достал из стакана соломинку и выпил залпом. Пуля то ли выдохнула, то ли сказала что-то шепотом, не поймешь. Голову наклонила, смотрит вниз. Встала, отодвинула стул. Никуда она не денется, Крюгер знал. А если и денется, то это и к лучшему...

– А зачем такой красивый девушка не смеялься, да? Сидель, грустиль, собиралься и пошель, да? Кто-то обидель, да? Нехорошо, нехорошо! Такой красивый девушка! Кто обидель? Покажи мне, да?

Ресничка внезапно вырос рядом с ней, заглядывал в глаза, держал ее за плечо, улыбался во всю пасть. Пуля, слегка остолбеневшая, пыталась сбросить его руку, Ресничка опять клал ее на прежнее место.

Крюгер тоже остолбенел от такой наглости. Совсем оборзели! Конечно, раньше, когда здесь собирались диггеры, они бы быстро выкинули эту шваль! А от готов да эмо толку мало... И ему не хотелось ввязываться, да куда деваться...

– Эй, а ну отвали! – крикнул он. – Чего ты к ней лезешь?

– Он тебя обидель? Этот человек тебя обидель, да? – Ресничка показал на Крюгера, продолжая радостно скалиться. Правой рукой он крепко сжимал плечо Пули, едва не выворачивал его.

Крюгер мельком осмотрелся, отметил за «черными» столиками угрожающее шевеление, увидел, как старательно отворачивают головы человек семь-десять готов и всяких эмо, заметил также пана Запальского, быстрым скользящим шагом направляющегося к месту конфликта. Потом зачем-то вытер губы салфеткой, встал, взял Пулю за локоть, сказал Ресничке:

– Убери лапы, мы уходим!

– Ти уходи, она будит сидить...

Но вместо пушистых девичьих глаз Реснички Крюгер вдруг увидел вращающиеся на потолке плафоны. Они описывали правильные окружности, оставляя за собой светящийся след, как НЛО. Он приподнялся на локтях. Кто-то ударил его ногой в лицо. И по почкам, с одной и с другой стороны. Он ничего не придумал, как только вцепиться в эту ногу, дернуть на себя.

После короткого провала обнаружил себя опять стоящим на ногах. Только стоял он почему-то возле барной стойки, а бармен Миша со скошенными к переносице глазами набирал на сотовом какой-то номер и матерился. Лицо Крюгера было мокрым, липким, горячим, будто его окунули в какой-то бульон. Его колотило, как в лихорадке. Он отер лоб, посмотрел на ладонь. Кровь. И рубашка тоже в кровище. Из-за спины раздавался многоголосый ор, не разобрать что. Он обернулся.

Пули нет. Нигде нет. А в «Козере», в его родном уютном «Козере», не побоище даже – побоище кончено, раненых добивают.

Двое Ресничкиных парней в уголке за колонной молотят тех самых эмо-дегенератов, имена которых Крюгер не мог вспомнить. Один держит, другой футболит ногой в пах, целится каблуком попасть, чтобы побольнее. Избиваемый падает, тут же поднимают кого-то другого с пола и продолжают.

Дальше, в глубине зала, какая-то возня непонятная. Кто-то за кем-то гоняется. Будто в салочки играют. Гремят падающие стулья. Возбужденный регот, крики. И хруст стоит, как если бы они там арбузы спелые пинали.

Трое официантов-блондинов стоят у стеночки, челюсти отвесили.

В дверях кухни несколько фигур в белых поварских передниках. Никто не вмешивается, смотрят.

В центре зала стоит на коленях пан Запальский, то ли переругивается с Ресничкой, то ли грозится, на что-то жалуется, ноет. Вот именно, ноет. Рубашка у него расстегнута до пупа, черная «бабочка» болтается сбоку, на скуле ссадина. А у Реснички в руке пистолет. Он держит его как бы сверху вниз, целится Запальскому в темя и время от времени тычет в него дулом. На лысой голове пана Запальского остаются красные кружочки.

А Ресничка скалится. Скалится и тычет. И орет:

– Ну, зиваль! Зиваль свой мент! Ну, где твой мент, да-а? Ты зиваль, мент не пришель! Я посмотрю, слющь! Я вот тебя убиваль сейчас, ну и где твой мент, да?

И ничего не происходит. Ничего.

Крюгер схватил со стойки салфетку, побежал к двери, на ходу вытирая лицо. Кто-то кинулся наперерез, не всерьез, а типа попугать. Под жопу дали. Он чуть не выбил грудью стекло.

На улице – рыжий неживой свет фонарей.

Люди с такими же неживыми лицами. Идут, спешат, косятся на него. Линия перспективы уходит не туда, куда ей положено, не вдаль – куда-то внутрь, в область солнечного сплетения.

Пулю он догнал через квартал, думал уже всё – на такси уехала. Не уехала. Не плакала, шла ровно, с высоко поднятой головой, не спешила даже как будто. Крюгер впервые тогда представил, какая она будет в двадцать, в двадцать пять лет. На нее все будут оглядываться. Пробки на дорогах. Разбитые бамперы. Разбитые лица. Кровь. Все так и будет, как сегодня, как сейчас.

– Что он сделал? – крикнул он.

Пуля подняла лицо, свое удивительно красивое лицо, глядя на которое невозможно не улыбнуться, если даже твое собственное разбито до кости.

– Не знаю, – сказала она. – Не понимаю. Он зачем-то забрал мой сотовый. Выхватил из сумочки и не отдал. Он ведь не грабитель, это совсем не то... Я точно знаю. Он – извращенец какой-нибудь, да? Скажи, Крюша, это так? Зачем ему мой сотовый?

– Поликарпов Дмитрий Михайлович. Так, – сказал Леший, посмотрел внимательно на Рыбу, вернул ему паспорт и написал у себя в блокноте, вверху страницы: «Поликарпов».

Все семейство в полном составе – три штатные единицы – стояло перед ним, занимая мизерную часть коридора, по которому легко мог проехать БМП, в варианте «с бойцами на броне». Ну и квартирка, мама родная. Леший думал, такие хоромы бывают только в мосфильмовских салонах, где снимают что-нибудь про александровскую или николаевскую Россию, исторические сериалы какие-нибудь. А вот поди ж ты – в жизни тоже есть место чуду. Причем дом-то не такой и старый, квартал строился в 90-е или даже чуть позже.

– А вы, значит, родители. Поликарповы Михаил Семенович и Инна Сергеевна...

– Так точно! – по-военному доложился глава семейства, долговязый тонконогий пузан, бывший директор металлобазы, автор и исполнитель хитроумных схем по списанию неликвидов, на средства от выручки коих, как Леший понимал, и выстроены эти немыслимые в центре Москвы квадратные метры.

– А вы, собственно, на основании чего?.. По какому, собственно, вопросу? – поинтересовалась Инна Сергеевна.

Леший, который представился майором милиции, но удостоверения прикрытия не предъявил по причине его отсутствия, посмотрел на настоящего участкового – полноватого капитана в потертом на животе мундире, приданного для подтверждения легенды. Тот выступил вперед, поправил фуражку и провозгласил устало:

– Проверочка, уважаемые граждане! По вашему же собственному заявлению и проверочка!.. И профилактика заодно на случай какой неприятности. Поговорить, обсудить, предостеречь от всяких нежелательных последствий, как говорится...

– Какое еще заявление? – встрепенулся Михаил Семенович. Оглянулся на жену, понизил голос, повторил чуть не шепотом:

– Какое еще заявление, Инночка?

– Это насчет Димочки, – сказала Инна Сергеевна еще тише.