Троя. Падение царей - Уилбур Смит

Банокл вырвал платье из его руки и неистово отшвырнул в сторону. Потом вытащил свой кинжал и вонзил в грудь пекаря. Что-то бессвязно вопя, со струящимися по лицу слезами, он втыкал кинжал в тело мертвеца снова и снова.

Глава 17

Поход Гектора

Скорпиос устал. Не только от долгого дня верховой езды. Его усталость как будто проникла до самых костей. Он устал от битв, устал от войны. Он хотел снова увидеть ферму отца, сидеть за столом со своей семьей, слушать истории о потерявшихся овцах и о долгоносиках на виноградной лозе.

Скорпиос посмотрел на поросшую травой ложбину, где его товарищ Джустинос, широкоплечий и бритоголовый, ударял кресалом по кремню, посылая сверкающие искры на сухой трут. Замерцало маленькое пламя, и Джустинос наклонился, чтобы осторожно его раздуть. Когда занялся огонь, он бережно добавил в пламя еще несколько веточек.

Два конника разбили лагерь под холмом поздно вечером. Они были разведчиками Троянской конницы Гектора и следовали впереди армии, которая поспешно возвращалась в Трою, пересекая горную цепь Иды. То был обычный путь от Гипоплакейских Фив до Золотого города.

Разведчики ожидали, что основной отряд догонит их к закату.

Скорпиос сидел, глядя на темнеющую местность на северо-западе. В воздухе висел аромат вечерних цветов.

Наконец разведчик вздохнул и отправился обратно в лагерь. Джустинос поднял на него глаза, но ничего не сказал. Он протянул Скорпиосу ломоть пшеничного хлеба, и двое мужчин молча принялись за еду.

— Как ты думаешь, Олганос все еще будет в Трое? — спросил Скорпиос, когда Джустинос расстелил свое одеяло на земле, готовясь ко сну.

Высокий конник пожал плечами.

— В городе только сотня воинов конницы. Они каждый день будут в пекле боя, пока мы туда не доберемся. Может, все они уже мертвы.

— Но Олганос — крепкий человек, — настойчиво сказал Скорпиос.

— Все мы крепкие, парень, — пробормотал Джустинос, вытянувшись и закрыв глаза.

— Я хочу домой, Джустинос. Меня уже тошнит от всего этого.

Джустинос вздохнул, сел и добавил в костер еще веток.

— Мы и едем домой, — сказал он.

— Я имею в виду свой дом. Тот, что далеко от войны.

Джустинос мрачно улыбнулся.

— Далеко от войны? Вокруг Зеленого моря нет мест, далеких от войны.

Скорпиос уставился на друга.

— Но ведь она непременно когда-нибудь кончится?

— Война? Конечно. А потом будет другая, и еще одна. Лучше не думай об этом. Здесь спокойные земли, и хотя бы этой ночью мы будем в безопасности. Этого мне достаточно.

— А мне нет. Меня страшит завтрашний день.

— Почему? Завтра ничего не случится. Мы просто будем все так же ехать на север, держась настороже, чтобы не попасть в засаду. Гектор, как всегда, остановится под Гаргароном, чтобы принести жертву Отцу Зевсу. Что особенного будет завтра?

— Ничего. Я не знаю.

— Тогда чего страшиться? Послушай, парень, теперь есть только сейчас. Вчера уже прошло, и мы ничего не можем с этим поделать. Завтра — загадка. С этим мы тоже ничего не можем поделать, пока не доживем до завтра. Предоставь Гектору и военачальникам беспокоиться о завтрашнем дне. Это их работа.

— И Банокла, — заметил Скорпиос.

Джустинос захихикал.

— Да, и Банокла, наверное. Мне его жаль, но любой, у кого хватило духу жениться на Рыжей толстушке, должен суметь быть командующим.

— Почему вообще кто-то женится на шлюхе? — спросил Скорпиос.

— А теперь ты сказал отъявленную глупость, — огрызнулся Джустинос. — Какая разница, шлюха она или нет?

— А ты бы сам женился на шлюхе?

— Почему бы и нет? Если бы я ее любил и если бы она могла дать мне сыновей.

Скорпиос недоверчиво посмотрел на него.

— Но они нечестивые и грязные.

Джустинос сощурился, лицо его потемнело.

— Нечестивые? Клянусь яйцами Ареса, я рад, что не вырос в твоей маленькой деревушке. А теперь послушай меня, Скорпиос. Моя мать была шлюхой, отца своего я не знаю. Я вырос среди шлюх. Некоторые из них были противными, некоторые — злыми, некоторые — жадными. Но большинство были обычными людьми, как ты и я. Многие были любящими, честными и сострадательными. Это обычные люди, которые идут на все, чтобы выжить. Нечестивые и грязные? Если бы ты не был моим другом, я был разбил тебе голову об это дерево.

А теперь заткнись и дай мне поспать.

Он снова лег, повернувшись к товарищу спиной, и натянул одеяло на плечи.

Скорпиос сидел, прислонившись спиной к стволу дуба.

Он немного подремал, а когда проснулся, луна уже стояла высоко в ясном небе, и слышался стук копыт. Скакали сотни лошадей, и он понял, что их догнала Троянская конница Гектора.

Скорпиос разбудил Джустиноса, толкнув его ногой; вдвоем они быстро зажгли приготовленные факелы и высоко подняли их.

Спустя несколько мгновений их окружили всадники; вокруг вилась пыль, доспехи сверкали в свете луны.

Из темноты появился огромный воин на гнедом жеребце. Он наклонился к разведчикам, его золотые волосы замерцали в свете факелов.

— Джустинос, Скорпиос, вам есть, о чем доложить? — спросил Гектор.

— Нет, господин. Весь день мы не видели ничего, кроме птиц, кроликов и медведя. Похоже, округа безлюдна.

— Безлюдна, — согласился царевич. — Я ожидал, что Агамемнон устроит нам засаду. Он знал, что мы придем. Но, кажется, я ошибался. Возможно, он бросил все свои силы на Трою.

Он снова выпрямился на лошади и мгновение смотрел на полную луну. Потом, возвысив голос и заглушив фырканье коней и негромкие разговоры всадников, крикнул:

— Никаких остановок, люди! Будем скакать всю ночь!

Джустинос и Скорпиос начали быстро собрать свои пожитки, пока всадники рекой текли вокруг них.

— Похоже, мальчик, — тихо сказал Джустинос, — завтра наступит раньше, чем мы ожидали.

На равнине шла кровавая бойня, и время текло мучительно медленно.

Для Каллиадеса дни начали сливаться воедино. Когда было светло, он сражался вместе с отрядом скамандерийцев, его меч Аргуриоса рубил и кромсал врага. Здесь не было места искусству боя, только кровавая резня. Ночью он отдыхал там, где мог, предельная усталость валила его с ног, несмотря на стоны и крики умирающих и густую вонь сотен сжигаемых трупов.

На пятое утро Каллиадес проснулся и увидел, что давно рассвело и солнце стоит высоко в небе, однако враг все еще не нападает.

Невыразимо усталый, он остановил свою лошадь рядом с лошадьми Банокла, Антифона и военачальника Лукана из отряда Гераклиона — маленького жилистого человечка с кривыми ногами, седеющими волосами и изборожденным глубокими морщинами лицом, служившего царю и Трое еще в незапамятные времена.

Каллиадес посмотрел на Банокла. Тот уставился на войска Агамемнона с непроницаемым лицом, но его голубые глаза были холодными, как зимний дождь. Когда Каллиадес услышал о смерти Рыжей, он ринулся в дом друга и нашел того в углу двора: Банокл сидел, не сводя глаз с изувеченного трупа старого пекаря. Банокл ничего не сказал, он просто встал и покинул свой дом, не оглянувшись на тело жены.

Вернувшись на поле, он всю ночь просидел у реки, ожидая вражеской атаки. С тех пор Банокл сражался как одержимый, два его меча сеяли смерть везде, где он появлялся. Скамандерийцы боготворили его, видя в нем новое воплощение Геракла, и сражались рядом с ним, словно демоны; его безжалостные и неутомимые атаки внушали им благоговейный трепет.

— Вот, началось, — ровным голосом сказал Банокл, и Каллиадес снова повернулся к полю боя, где строились вражеские войска.

В центре была микенская фаланга, но она была уже, чем раньше; с двух сторон ее построились фаланги других пехотинцев, а на крыльях заняли место конники.

— Фессалийская пехота и конники слева от нас. Ахилл будет там со своими мирмидонцами, — сказал старый Лукан, прищурясь. — Не могу разглядеть, кто у них сегодня справа.

— Кретаний, — сказал Банокл. — Во всяком случае, его конники там. Они бесстрашная шайка. Меня удивляет, что их не бросили на нас раньше.

— Может, они только что прибыли, — пророкотал Антифон. — В бухту Геракла каждый день прибывают корабли, и не только с едой и оружием. Наемники являются со всего Зеленого моря в надежде поживиться чем-нибудь из сокровищ Приама. Справа, наверное, отряд наемников.

— Они будут свежими, — сказал Каллиадес. — И на свежих лошадях.

— Свежие или нет, они умрут к закату, — проговорил Банокл, слезая с коня.

Каллиадес последовал его примеру.

Антифон нагнулся со спины своей верховой лошади.

— Военачальник должен начинать битву, находясь в тылу своей армии, — сказал он устало то, что говорил каждый день. — Он не может оценить расположение своих сил, если будет впереди.

Банокл, как обычно, не обратил внимания на эти слова и пошел влево вдоль рядов, чтобы встать во главе своих скамандерийцев. Пешие воины приветствовали его радостными криками, и Каллиадес увидел, что люди отчасти стряхнули с себя усталость, когда переднюю линию пехоты всколыхнул клич: