БЕЛЫЕ ГЕНЕРАЛЫ - Алексей Шишов

Деникин одну из причин видел в личных отношениях к нему польского посланца генерала Карницкого, с кем у него был конфликт еще во время службы в старой русской армии. Карницкий якобы «в донесениях своему начальству употребил все усилия, чтобы представить в самом темном и ложном свете белые русские армии, нашу политику и наше отношение к возрождавшейся Польше. И тем внес свою лепту в предательство Вооруженных Сил Юга России Пилсудским, заключившим тогда тайно от меня и союзных западных держав соглашение с большевиками».

Дело, судя по всему, было сложнее. «Единая и Неделимая Россия» многими трактовалась по-разному, и свежа была память, что до 1915 года Варшава фактически была русским городом. Как объяснил впоследствии ситуацию Черчилль, «поляки, которые подготовили самую крупную и сильную армию в войне с Советами, видели, что им придется защищать себя от Деникина на второй день после общей победы».

Таким образом, к моменту решающих боев в Центральной России и на севере Украины, когда большевики готовы были идти на временный союз с кем угодно, лишь бы остановить Деникина, когда Советское правительство готовило уже иностранные паспорта и резерв ценностей, когда большевики сняли все, что можно, с польского и колчаковского фронтов и бросили против деникинцев, сам Деникин оказался во враждебном или нейтральном окружении мелких государственных образований, среди враждебной «добровольцам» среднерусской крестьянской стихии. Вдобавок ко всему вездесущий Махно прорвал деникинский фронт и пошел по тылам в сторону Черного моря. «Батько» спешил в родное Гуляй-Поле, но в то же время неумолимо приближался к деникинской ставке — Таганрогу. 45 тысяч бойцов вынужден был Деникин держать в тылу для противодействия «бандам» и подавления восстаний. Армия стала «не та». «Тыл» разложился и разлагал «всех и вся». Весь Ростов-на-Дону ходил в английских шинелях, а солдаты и офицеры на позициях донашивали старые русские, те, что имели со времен мировой войны.

Самым тяжелым ударом в спину стало предательство части казачьей верхушки.

Казаки были единственной массовой силой, поддерживающей Деникина. Они нанесли большевикам ряд страшных ударов. Одна Донская армия с мая по октябрь 1919 г. взяла 75 орудий, 600 пулеметов и 65 тысяч пленных. Но силы казаков были надломлены войной, изначально ведущейся на уничтожение. Командующий большевистским фронтом считал: «План кампании был построен на уничтожении живой силы противника и, пожалуй, еще на овладении хлебородными районами Донской области». На разрушенные войной станицы обрушились эпидемии тифа и испанки. «И веет от станицы тоскою кладбища, — писали очевидцы и констатировали: — ...Безразличное отношение к жизни и смерти. От массы бед — духовный паралич».

В это же время казачья верхушка, особенно украиноязычные «черноморцы», стали проявлять тревогу, не покусится ли Деникин в случае победы на казачьи привилегии, на казачью государственность. Еще летом на Дону и Кубани «самостийники» пытались собрать конференцию и создать единое союзное казачье государство из Дона, Кубани и Терека.

В разгар переговоров лидер «черноморцев» Рябовол был убит в Ростове неизвестным в офицерской форме. Кубанцы в отместку закрыли в Екатеринодаре все деникинские газеты, хотя причастность деникинцев к убийству так и не была доказана, в то время как впоследствии стало известно, что русская парижская эмиграция, «представлявшая» Россию на мирной конференции, поручила Б. В. Савинкову «повлиять» на Рябовола, чтобы тот не препятствовал восстановлению «Единой и Неделимой России». Как мог «повлиять» известный террорист, в комментариях не нуждается.

Кубанская делегация в Париже мыкалась от приемной к приемной, просила Лигу Наций, чтобы Кубань была признана мировым сообществом самостоятельным государством, а в июле 1919 года кубанцы заключили договор с «Меджлисом горских народов» о дружбе и взаимной помощи.

Венцом этой деятельности стало обращение заграничной кубанской делегации к большевикам. 6 ноября 1919 года Политбюро партии большевиков рассмотрело предложения о мире, сделанные Советскому правительству через французского социалиста Ф. Лорио представителями донского и кубанского казачьих правительств. Большевики решили начать переговоры с целью затягивания времени и разложения казачьих войск.

В начале ноября на Кубани разгорелся очередной политический кризис. «Черноморцы» перешли к активным действиям и стали теснить «линеицев», сторонников Деникина. В это время Деникин, которому, по всей вероятности, стало известно о переговорах казачьих представителей в Париже с большевиками, нанес удар. Ему якобы стало известно из одной грузинской газеты, что в июле кубанская делегация заключила договор с «Меджлисом». Поскольку «Меджлис», хотя и бежал, но находился в состоянии войны с деникинцами и непосредственно с терскими казаками, Деникин обвинил кубанскую делегацию в измене и предательстве терцев. Одного из членов парижской делегации, Калабухова, потребовали выдать и судить военно-полевым судом.

Кубанская Рада заволновалась, лишила делегацию полномочий, но Калабухова выдавать не хотела. В сложившемся противостоянии генералы Врангель и Покровский пошли на применение военной силы, арестовали Калабухова и верхушку «черноморцев». Калабухова судили и повесили в Екатеринодаре на площади «за измену Матери-России».

На беду казненный оказался не только депутатом Рады, но еще и священником. Ошарашенные этой казнью кубанцы стали эшелонами бросать фронт...

7. ПОРАЖЕНИЕ

В октябре—ноябре 1919 года как раз начинаются решающие бои на Южном фронте. Стянутые со всех направлений лучшие части большевиков переходят в наступление. Растянутый деникинский фронт начал трещать. Донцы были обескровлены. На начало декабря у них в полках оставалось по 200 шашек, в кубанских частях, объятых дезертирством после известных событий, — от 59 до 99 шашек на полк.

В начале зимы 1919/20 годов перелом ясно обозначился. Деникинская армия стремительно покатилась на юг.

12 декабря 1919 года совещание премьер-министров Антанты в Лондоне констатировало, что Колчак и Деникин потерпели поражение, и решило «укрепить Польшу как барьер против России». Отныне ставка делалась на «санитарный кордон» — пояс мелких государств вокруг Советской России. Однако англичане не собирались выпускать из рук силу, которая могла стать барьером между РСФСР и нужным им Закавказьем.

Основное кадровое ядро Добровольческой армии опять отошло на территорию Дона и по численности сократилось до уровня весны 1918 года. В декабре под Ростовом было всего 2—3 тысячи «добровольцев». Армию свели в Добровольческий корпус. Подобрав всех отставших и влив тыловые команды, поставили в строй 8 398 бойцов при 158 орудиях.

Главная тяжесть ведения войны вновь ложилась на казачьи части, которые, особенно донцы, были страшно переутомлены. Казаки отошли с Украины в довольно жалком состоянии. Против Деникина даже на Дону была составлена довольно сильная оппозиция. Начальник штаба Донской армии генерал Кельчевский требовал смещения главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России. Появились слухи, что Кельчевский хотел сдать Донскую армию, «попасть в окружение».

Часть военачальников знала об этих настроениях и советовала Деникину отступать в Крым или на Одессу. «Я не могу оставить казаков, — ответил Деникин. — Меня обвинят за это в предательстве». Да и англичане настаивали на отступлении на Дон и Северный Кавказ-Большевики прошли по шахтерским поселкам Донбасса и довольно быстро и неожиданно оказались под Ростовом и Новочеркасском. Наступила еще менее ожидаемая оттепель. Дон вскрылся, лед ушел. Донцы, не решаясь дать генеральное сражение, имея в тылу водную преграду, после недолгого сопротивления ушли за реку, сдали и Ростов и Новочеркасск. Казачьему движению был нанесен непоправимый удар.

9/10 живой силы уходивших за Дон белогвардейцев пристало к обозам, покинув свои части. На следующий день после переправы в Донской армии насчитывалось 7 266 штыков и 11 098 сабель, у «добровольцев» — 3 383 штыка и 1 348 сабель, Кубано-Терский корпус, сведенный временно в бригаду, — 1 580 сабель. Однако уже через три дня, к 1 (14) января 1920 года Донская армия удвоилась и насчитывала 36 470 бойцов при 147 орудиях и 605 пулеметах. Дон обезлюдел, казачество опасалось там оставаться, боялось большевиков, и казаки бросились догонять свои части. Зато кубанцы и терцы неудержимо катились по домам. Развал в их частях шел полный.

Но не все еще было потеряно. Главком Красной Армии С. С. Каменев сетовал, что не удалось в полной мере отрезать «добровольцев» от казаков, что донцы сохранили боеспособность, а после взятия Ростова между поредевшими частями Красной Армии и Центром «образовалась пропасть в 400 верст». В начале февраля советское военное командование докладывало: «Наше продвижение вперед без значительных пополнений и реорганизации может кончиться плачевно, так как в случае отхода будем иметь в тылу непроходимые разлившиеся реки...». 9 февраля 1920 года командарм Г. Я. Сокольников сообщал из Ростова, что «старые бойцы заменены местными мобилизованными и пленными, пополнений нет...». Главное командование Красной Армии считало обстановку «крайне тяжелой и даже больше».