Лекарство от верности - Галия Мавлютова

– Э-э-т-то с моей работы, мой коллега, – пробормотала я сквозь стиснутые зубы.

И вдруг вновь пошатнулась, колени подогнулись вовнутрь, назад, будто коленные чашечки переместились со своего законного положения, производя мгновенную модернизацию человеческого скелета. С вогнутыми коленями, с опрокинутой головой и одновременно сознанием, я попыталась исправить положение, как в обществе, так и в скелете. Но у меня вышло все наоборот. В гостиной присутствовали мои коллеги. Они никогда не видели Диму. Не знали его в лицо.

– Да, мы вместе работаем, – весело прощебетала Людочка и по-козьи подскочила к Диме, цепко и ловко обхватила его талию руками, будто хотела продемонстрировать гостям самое ценное достояние республики.

– Дима, – сказал он, оглядывая гостей.

Он зацепил внимательным взглядом Эльвиру, легонько проехал глазами по Лидии, равнодушно скользнул по мужским серым пятнам.

– Дим, а ты чего опоздал? – сказала Людочка, тесно прижимаясь к Диме.

Наверное, Людочка в данный момент олицетворяла высшую женскую солидарность. Но лучше бы она ничего не олицетворяла. Пусть бы оставалась рядом со своим шкодливым Вениамином Григорьевичем. А Дима по– прежнему пусть бы оставался моим небывшим коллегой, иначе я обречена до скончания века ходить на ногах с вогнутыми внутрь коленями. Только бы она отцепила руки от стройной талии, обтянутой узкой кожаной курткой.

– Машина сломалась, – сказал он, вперясь в меня глазами, будто хотел просверлить насквозь.

Дима сверлил меня точно так, как сверлила мои глаза бывшая, и весьма любопытная, соседка перед переселением на кладбище.

– Дима, хотите выпить? – сказала я.

Я обратилась к нему нежным умильным голосом, будто не валилась только что на пол как подкошенная на глазах изумленных гостей.

– Не хочу, я вообще не пью, ничего, никогда, ни при каких обстоятельствах, – сказал он.

Муж стоял рядом с ним. Сравнение оказалось бесполезным. Ничья. Четкая ничья. Ноль-ноль. Один-один. Два-два. И так до бесконечности. Оба были красивы, и обоих я любила, без памяти, без смысла, без выгоды.

Вениамин Григорьевич вдруг очнулся. Восковая фигура ожила. Замахала руками, задвигала ногами. Жуткое зрелище. Неприглядное. Не дай бог кому-нибудь увидеть. Вениамин Григорьевич поднес бокал к рюмке Эльвиры и с громом обрушил чоканье. Послышался еще один тревожный звон. Звон разбитого стекла.

– Это на счастье, ваше счастье, – сказал муж и вышел из гостиной.

Больше я его не видела. Гости зашумели, загалдели, обсуждая приметы и мистические совпадения. Лидия примчалась с веником, она быстро собрала осколки в совок. Эльвира незаметно испарилась из гостиной, видимо, отправилась на поиски пропавшей жертвы. Прельстилась на раздел совместно нажитого имущества. Людочка намертво впаялась в Димин бок, никакой автоген не помог бы отделить одно тело от другого. Вениамин Григорьевич припал к осетру, он поглощал его молниеносно, будто боялся, что осетр уплывет от него в Каспийское море. Никто из гостей не посмел посягнуть на чужое имущество. Холостяки шумной гурьбой побрели к выходу, они долго путались в куртках, плащах, кепках и шарфах. Совсем не помнили свою одежду. Забыли обо всем. В обществе женщин не до шляпы, вечные холостяки запросто могли напялить на себя что-нибудь чужое. Людочка по-прежнему висела на Диме. Ему совсем не тяжело было, у Людочки небольшая масса тела. Я стояла в центре гостиной, не смея поднять глаза. Происходящее напоминало адскую комедию.

– Ты красиво живешь, – сказал он, – достойно. Добротно. Я так и думал. Тебе идет.

– Пойдем, Дим, а? – сказала Людочка.

Она тревожно косила глазом, как старая лошадь перед забоем.

– Идем, – сказал он, и они вышли, осторожно обойдя кучу-малу из группы холостяков, растерянно застывших возле вешалки с разношерстной одеждой. Дверь громко хлопнула. Откуда-то выплыла растерянная и грустная Эльвира. Она не поймала свою жертву, видимо, рыбацкие сети прохудились. Лидия молча наблюдала за происходящим процессом. Умная Лидия уже давно все поняла. Оценила. Взвесила. И терпеливо ждала, пока гости разойдутся.

– Лид, ты тоже иди, ладно, а, – сказала я, пугаясь от мысли, что Лидия задержится в моем доме надолго и непременно возьмется за лечение больного.

Она непременно примется меня успокаивать. Не женщина – лекарь. Неотложка. Вечная и надежная.

– Пойду, только ты не плачь, – сказала Лидия.

И мне стало нестерпимо стыдно за собственные мысли. Единственный человек, который смог бы меня хоть как-то утешить, была Лидия. Но я не хотела ничьих утешений. Меня никто не сможет успокоить. Лишь я сама могу взнуздать себя, свое самолюбие, натянуть на него тугие вожжи, и помчаться вдоль своей жизни, самостоятельно и непринужденно, наслаждаясь быстрой ездой, подгоняя жизнь острыми и колючими шпорами. Холостяки постепенно растаяли, как злополучное мороженое. Они прихватили с собой Вениамина Григорьевича вместе с осетром, удачно поместившимся у него в желудке. Наверное, осетр ожил внутри и захлопал жабрами, угрожая скушать самого пожирателя. Вениамин Григорьевич жалобно пучил глаза и непрерывно икал и охал. Вслед за ними удалились чопорные дамы – Эльвира и Лидия. Они ушли ни с чем. Обе будут считать, что вечеринка не удалась. Я расплатилась с официантом, поблагодарила его за работу, ласково улыбнулась, и он убежал восвояси, наверное, торопился потратить заработанные деньги. Никого не полил кипятком, ничего не опрокинул, зря я на него надеялась. Пустые хлопоты, как говорят гадалки, продающие надежду на будущее. А мое счастливое будущее громко хлопнуло дверью. Оно ушло в обнимку с юной Людочкой. Ушедшее от меня будущее разорвало мое сердце на мелкие куски. Осколки валялись повсюду, даже в прихожей.

– Володя, послушай, – сказала я, войдя в комнату сына. Они были там, вместе. – Володя, я хочу тебе объяснить, – но он не дал мне договорить.

Муж нежно отстранил от себя Дмитрия, встал, подошел ко мне и тихонько подтолкнул меня к выходу. Молча, но настойчиво. Он подталкивал меня к выходу немного по-родственному, дескать, иди, иди, куда глаза глядят, иди, только уходи, чтобы больше тебя не видеть.

И я вышла из комнаты. Долго бродила по коридорам, кухне, гостиной, спальне, не решаясь приняться за уборку. Силы были. Они остались во мне. Не было лишь сердца. Оно разбилось. Подбирать осколки я не могла, бродила всю ночь. Под утро прилегла на диван. Задремала. Во сне ко мне пришел Дима. Мы провели великолепную ночь, безумную и страстную. И мы любили друг друга.

А когда проснулась, их уже не было. Они ушли. Оставили записку. Страшную записку с жуткими словами. «Тебе нужно побыть одной, чтобы разобраться в себе. Не волнуйся за нас. У нас все будет хорошо. Мы не пропадем. Звони». В записке не было подписи. И не было обращения, будто писал незнакомый человек, обращаясь в пустоту. От меня ушли близкие люди. Они написали письмо без обращения. Теперь я – не жена. И не мама. Теперь я – пустота. Они устали ждать моего решения. И сами решили за меня. Они умирали стоя, приложив пальцы к бескозыркам, как настоящие мужчины.