Жизненный план - Лори Нелсон Спилман

Мое сердце сжалось от боли за печальную женщину в синем пальто, катающую на санках двух светловолосых мальчишек.

— Она думала, ты вернешься за ней.

Джон кивает и молчит, прежде чем продолжить:

— Бог мой, я до сих пор вижу те глаза, зеленые, как холмы Ирландии, они смотрели не моргая, в них было столько доверия.

Я с трудом сглатываю ком.

— Но ведь потом они развелись. Почему ты не нашел ее?

— Я не следил за ее жизнью. Уехав, я убедил себя, что поступаю правильно, постарался все забыть и не мучить себя разными «если бы». Много лет эта гитара единственное, что доставляет мне удовольствие. Через пятнадцать лет я познакомился с мамой Зои, и мы прожили вместе шесть лет, хотя никогда не были женаты.

— Где она сейчас?

— Мелинда вернулась в Аспен — там ее семья. Материнство никогда ее не привлекало.

— Мне очень жаль, что тебе приходилось столько терять в жизни.

Джон качает головой.

— Я последний, кто заслужил сочувствия. Как говорится, жизнь прекрасна. — Он берет меня за руку. — И становится только лучше.

Я улыбаюсь, глядя на своего отца.

— Не понимаю, почему мама не искала тебя после развода или после смерти Чарльза?

— Мне кажется, первое время она ждала, что я приеду или позвоню, но шли годы, а от меня так и не было вестей, поэтому Элизабет решила, что я никогда ее не любил.

По спине пробегает дрожь. Неужели мама умерла, считая любовь своей жизни ошибкой? И тут в голову приходит вопрос, который я вынашивала много недель.

— Джон, ты не хочешь сделать тест на отцовство? Не волнуйся, я нормально к этому отношусь.

— Нет, нет, не хочу. Я ни секунды не сомневался, что ты моя дочь.

— Почему? Все мужчины задаются этим вопросом. Я ведь могу быть и дочерью Чарльза.

Он проводит рукой по струнам.

— Вскоре после нашего знакомства твоя мама призналась мне, что после рождения Джея Чарльзу сделали вазэктомию.

Я молчу и хлопаю глазами.

— Значит, он точно знал, что я не его дочь. Неудивительно, что он меня не любил.

— Кроме того, ему было достаточно взглянуть на тебя, чтобы понять, кто твой отец.

— Никогда не думала, что была нежеланным ребенком.

— А в этом ты не права. Элизабет была шокирована решением Чарльза сделать операцию. Она хотела еще детей, много раз говорила мне, что мечтает о дочери.

— Правда?

— Ну, конечно. Ты представить не можешь, как я был счастлив, когда мистер Полонски сообщил, что у меня такая замечательная дочь.

Я прикрываю рукой рот и шепчу:

— Мама нам обоим сделала подарок, оставив мне свой дневник.

Джон гладит меня по плечу:

— Да, самый лучший подарок в моей жизни.

Всего через три дня я уже чувствую себя не гостьей в доме Джона, а настоящим членом семьи. Я приседаю на корточки перед Зои в фойе терминала аэропорта и крепко прижимаю ее к себе. Она цепляется за мой свитер, потом отстраняется и вытягивает большой палец.

— Моя шештра.

Я прижимаю свой палец к ее — этот жест стал нашим ритуалом.

— Я люблю тебя, сестренка. Обязательно позвоню вечером, договорились?

Джон заключает меня в объятия, и я чувствую силу, дающую мне ощущение защищенности. Такими я всегда и представляла себе объятия отца. Я вдыхаю запах кожи, смешанный с ароматом его одеколона, и закрываю глаза, стараясь запомнить, как пахнет мой отец.

— Когда мы увидимся? — спрашивает Джон, наконец отпуская меня.

— Приезжайте в Чикаго. Я хочу, чтобы и там все познакомились с тобой и Зои.

— Договорились. — Он целует меня. — Беги, опоздаешь на самолет.

— Подожди. Я хочу кое-что тебе подарить. — Я открываю сумку и достаю мамин блокнот. — Пусть он будет у тебя.

Джон берет мамин дневник обеими руками, словно это Святой Грааль, и я вижу, как дрогнули его веки.

— Если у тебя когда-то и были сомнения, теперь ты сможешь прочитать, как она тебя любила. Все ее чувства к тебе здесь, — говорю я и целую его в щеку.

— А других блокнотов не осталось? Она не продолжала писать после моего отъезда?

— Нет. Я обыскала весь дом, но ничего не нашла. Видимо, после твоего отъезда для нее все закончилось.

Когда через пять часов колеса лайнера касаются посадочной полосы аэропорта О'Хара, я смотрю на часы. Десять тридцать пять, на двенадцать минут раньше. Я включаю телефон и читаю сообщение от Герберта: «Жду у выдачи багажа».

У меня в жизни не было такого милого парня. Теперь мне не надо искать такси, самой тащить сумку, для этого у меня есть Герберт. Однако особенного восторга я не испытываю. Наверное, от усталости. Я думаю лишь о том, как скорее добраться до своей маленькой квартирки в Пилсене, лечь в постель и позвонить Зои.

Как предполагалось, я нахожу Герберта сидящим в ряду встречающих с книгой в руках. При виде меня он вспыхивает от радости и спешит навстречу, раскинув руки. Я падаю в объятия самого великолепного мужчины во всем аэропорту.

— Добро пожаловать домой, — шепчет он мне на ухо. — Я скучал.

Как завороженная я смотрю в его голубые глаза. Он невероятно красив. Невероятно.

— Спасибо, я тоже скучала.

Мы стоим, взявшись за руки, и смотрим на ползущие по ленте чемоданы. Перед нами стоит женщина с малышом на руках. Перегнувшись через плечо матери, девочка крутит головой в розовом чепчике с яркими ромашками, потом взгляд ее карих глаз останавливается на Герберте. Вероятно, даже ее привлекает его внешность. Герберт наклоняется и улыбается малышке.

— Привет, красавица, — говорит он. — Ты ведь красавица, да?

Малышка кокетливо улыбается беззубым ртом. Герберт хохочет и поворачивается ко мне:

— Есть ли на свете нечто более трансцендентное, чем улыбка ребенка?

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять значение слова «трансцендентный». Решаю, что это означает «удивительный». Впрочем, Герберт и сам трансцендентный. Я подаюсь вперед и целую его в щеку.

— Спасибо.

— За что? — удивляется Герберт.

— За то, что встретил меня. И за то, что оценил улыбку ребенка.

Он слегка краснеет и переводит взгляд на транспортер.

— Ты хотела бы когда-нибудь иметь ребенка?

— Да, — отвечаю я, стараясь говорить как можно спокойнее, но внутри меня звучит громкая барабанная дробь.

— А ты?

— Обязательно. Обожаю детей.

В этот момент я замечаю свою сумку и тянусь, чтобы не упустить ее.

— Я возьму. — Герберт отстраняет меня и снимает сумку.

— Это все? — поворачивается он ко мне. — Что-то еще?

— Думаю, да, — отвечаю я и беру его под руку.

Выведя Райли на ежедневную прогулку в четыре часа утра, я падаю в кровать, надеясь использовать право субботнего утра и проспать до девяти. Дело в том, что я никак не могу перестроиться и живу по времени Сиэтла.

Окончательно выспавшись, готовлю кофе и устраиваюсь в освещенной солнцем гостиной с кроссвордом из «Трибюн», ощущая себя совершенно счастливой. Райли лежит рядом на коврике и наблюдает, как я слово за словом заполняю клеточки. Закончив, я отбрасываю газету, иду в спальню и открываю шкаф, чтобы сменить пижаму на спортивный костюм.

Пристегиваю поводок Райли, и он начинает крутиться вокруг меня, радуясь внеочередной прогулке. Взяв плеер и очки от солнца, я открываю дверь и сбегаю с крыльца.

Мы с Райли идем по дороге, и я подставляю лицо солнцу, поражаясь неожиданно ясному небу и ароматам приближающейся весны. Сильный чикагский ветер хлещет меня по щекам, но, в отличие от колючих порывов февраля, прикосновения мартовского бриза кажутся мне нежными, почти ласкающими. Райли рвется вперед, и мне приходится натягивать поводок, чтобы удержать его рядом с собой.

У Восемнадцатой улицы я смотрю на часы, поправляю наушник и перехожу на бег.

Восемнадцатая улица — это центр всей жизни района. Здесь разместились мексиканские булочные, рестораны и магазины. Отвлекаясь от ритма бега, я задумываюсь над тем, что мама поступила правильно, лишив меня привычного комфорта севера города. Сама бы я никогда не смогла обрести дом в столь скромном месте. Я представляю, как на небесах мама сидит в своем любимом директорском кресле с рупором в руках и командует организацией каждой новой сцены моей жизни. Теперь, когда рядом со мной Герберт, я могу представить, как выполню два самых сложных пункта — влюбиться и родить детей — пункта, которые невозможно выполнить в одиночку.

Уже на подходе к Гаррисон-Парк Райли, наконец, выдохся, и нам приходится сделать остановку и повернуть назад к дому. На обратном пути мои мысли заняты Гербертом Мойером.

Он необыкновенный. Вчера вечером, когда мы ехали из аэропорта, он, несомненно, хотел, чтобы я провела с ним ночь, но, когда я объяснила, что мне надо забрать Райли, что я устала и хочу выспаться в своей постели, он все понял и не стал настаивать. Мне кажется, Герберт Мойер тот мужчина, которого смело можно назвать джентльменом. Кроме того, он ухаживает за мной так, как ни один парень в моей жизни. Герберт всегда открывает дверь, отодвигает стул… Уверена, если я попрошу, он будет носить мою сумку. Я никогда не встречалась с таким внимательным и заботливым мужчиной.