Приключения среди птиц - Уильям Генри Хадсон

не заразиться. Возьмите самого большого зануду в мире и заставьте его час провести с энтузиастом: ручаюсь, что даже его хладная кровь слегка взыграет, а физиономия немного порозовеет, но это, конечно, временно – здравомыслие и здравие быстро вернутся к нему и уже не покинут до самого конца его комфортабельного пожизненного заключения. Но я-то еще был заражен, поэтому существовал одновременно в двух мирах. Первый мир лежал передо мной – сырой, бурый и топкий, он представлял собой наследие большого внутреннего озера, в свою очередь бывшего эстуария, отрезанного отСевернского моря[29] постепенно нанесенной песчаной косой. Второй мир – водный и зеленый – был тем самым внутренним озером-морем с его неподвластностью приливам и с буйством водной зелени, стелющейся до самого горизонта. В его рогозах шумел ветер, на многие мили окрест перебирая темные отполированные струны с рыже-коричневыми султанами, – низкий, таинственный звук, из всех возможных голосов ветра наиболее меня завораживающий. Отчасти это связано с моими мальчишескими впечатлениями – с целыми днями, что я проводил верхом в поисках птичьих гнезд на бескрайних болотах Пампы, где султаны рогоза росли вровень со всадником. Особым счастьем было отыскать гнездо южноамериканской выпи – удивительной птицы небольших размеров. То была подлинная награда – небольшой настил из желтых осоковых листьев, возвышающийся на фут или два над водой, с тройкой небольших, не больше голубиных, овальной формы яиц, чья теплая, яркая, удивительно прекрасная зелень завораживала меня, словно сверкающее потустороннее видение или ангельское пение.

Бывало, в ветреные дни я садился на краю воды и слухом погружался в звук, не похожий на все прочие вариации ветра в зеленом мире. В этом звуке не было длиннот, характерных для музыки сосен, напоминающей шум моря, – он весь состоял из порывов, зарождающихся то здесь, то там; то исполненных неукротимого рева, то мгновенно опадающих до тихого шепота, всегда с человеческой ноткой, но неизменно неистовей, тоскливей и неуловимей, словно рогоз был полон невидимых призрачных созданий, беседующих и зовущих друг друга потусторонними голосами.

А какое богатство птиц! Ах, сколько бы я отдал, чтобы вернуться в тот давний Сомерсет с его камышовым внутренним морем, его птичьим парадизом, его Этелни![30]

Не раз и не два я мечтал оказаться и в более недавнем прошлом, например, в неосушенном Линкольншире елизаветинской эпохи с его богатейшей жизнью птиц, отраженной в поэтическом наследии Майкла Дрейтона[31]. Признавайтесь, книгочеи-птицелюбы, читали? Сильно сомневаюсь, ибо во всей Англии едва ли найдется человек, включая студентов филологии, специализирующихся на поэзии той эпохи, кто, положа руку на сердце, мог бы сказать, что осилил весь «Поли-Альбион» – все тысячи его двенадцатистопных строчек, через каждую из которых нужно продираться медленно и с великим усердием. Всего лишь стострочное описание топей выглядит совершенно непроходимым, за исключением того места, где автор рисует великолепные птичьи сборища. Линкольширцы, говорит Дрейтон, гордятся тем, что такого пернатого разнообразия не встретишь больше нигде во всем королевстве. Так вот, полагаю, доисторическое Сомерсетское озеро могло похвастаться гораздо бо́льшим количеством птиц и видовым разнообразием. В лучшем климате, в более защищенной местности, задолго до того как человек изобрел громогласное средство истребления на расстоянии с огненно-дымной отрыжкой, называемое ружьем, численность птиц не могла не быть несоизмеримо выше.

И вот, сложив в уме нарисованные Дрейтоном картины с давними образами несметных скоплений птиц на реках и болотах далекой страны, которые я видел в детстве и никогда больше не увижу, я смог вообразить прошедшую эпоху. И всё недолгое время, что длилось это наваждение, я бороздил безбрежную первозданность вод, такую, какой она открывалась озерянину, скажем, двадцать пять столетий назад. И сам озерянин был со мной в лодке, гребя и хитро направляя свое длинное каноэ, – целые мили и лиги мы плыли между зарослями малого камыша и ярко-зеленой осоки, между широколистным рогозом и цветущими камышами, огибая темные рогозовые плавни и островки, густо поросшие ольхой и ивой с шапками деревьев повыше. Было раннее утро ранней весны – гуси еще не улетели и стая за стаей проносились над нашими головами, наполняя воздух своими криками. И мои глаза, захваченные давно не виденным зрелищем больших парящих птиц, были прикованы больше к небу, чем к воде. Я купался в дожде диких, пронзительных криков канюков, коршунов и болотных луней, меряющих круги у меня над головой. Но были здесь птицы еще величественнее, во главе с царем неба пеликаном – кормильцем жителей болот, истребленным и исчезнувшим с наших островов и канувшим в Лету, задолго до того как родился Дрейтон. Зато здесь была знакомая ему скопа, королева ястребообразных, чертившая в воздухе широкие круги, чтобы в середине лёта на одном из них замереть и, сложив крылья, как камень ринуться вниз и с мощным всплеском удариться об воду. Мир вокруг нас был миром птиц – наша лодка проплывала мимо множества неподвижно стоящих цапель, мимо группок деловито обедающих колпиц, а поодаль, на мелководьях и линиях раздела зеленого и голубого, резвились многочисленные прибрежные жители: кулики, веретенники и говорливые бело-черные шилоклювки. Сверкая серебряной белизной крыльев в лучах утреннего солнца, перед нами взмывали стайки уток-пеганок, оглашая окрестности почти гусиными криками-гудками. Чу, где-то вдалеке едва слышное тонкое жужжание, будто взлетает потревоженный рой пчел. И правда, из воды и камышей поднимается облако, а следом еще и еще – целые тучи птиц, и каждая своего цвета: белого, черного, коричневого, в согласии с видовым составом – чайки, черные болотные крачки, дикие утки. Издалека они напоминают вечерние тучи скворцов, в которые те сбиваются на зимовках. Понемногу облака рассеиваются или снова опускаются на воду, и на несколько мгновений миром завладевает непрочная тишина. Но вот раздается новый звук: где-то вдалеке, возможно в миле отсюда, тишину взрывает хор диких, звенящих, ликующих криков, двойным эхом разбегающихся по бескрайним водным просторам; и я хорошо знаю, что эти трубные звуки могут принадлежать только им – царственным журавлям.

Всех этих птиц я вижу как на ладони, вижу до мельчайшего перышка, а их голоса звучат так громко и так отчетливо, что у меня по коже бегут мурашки; но образ моего гребца – длинноволосого и бронзовокожего жителя болот – туманен и расплывчат. Прости меня, мой увлеченный антропологией читатель, прости за то, что не могу дать тебе четкое представление ни о его росте, ни о конституции, ни о чертах лица, ни о цвете волос и глаз, ни о содержании его тарабарщины, смысл которой практически полностью выветрился из моей памяти.

Но пришла пора возвращаться из видения с его величием птичьего