Приключения среди птиц - Уильям Генри Хадсон

специалист в этом вопросе, который как-то заявил, что хочет поизучать певчих птиц Британии, и которого за это с распростертыми объятиями ждут все наши птицелюбы. Но нам с вами будет достаточно книги «Эволюция птичьего пения» нашего покойного соотечественника Чарльза Уитчелла. На ее страницах мы найдем не менее семидесяти шести музыкальных фраз черного дрозда, записанных нотами. Рассуждая об их генезисе, ученый соотносит их с нашими музыкальными интервалами. Всё это занимательно, особенно если учесть уникальность такого рода научного труда. В этих фразах, пишет автор, нет ничего удивительного, если принять во внимание подражательные способности некоторых наших певцов, а также то, сколь часто в типичных местах их обитания звучит наша музыка: в полях, где, насвистывая, трудятся крестьяне; в деревнях, где музыка громка, хоть и не всегда приятна слуху; жители небольших городков с полудеревенским укладом играют и слушают музыку круглый год. По такой теории выходит, что наша музыкальная гамма появилась в какие-то незапамятные времена и что используемые сегодня интервалы уже тысячи лет льются во внемлющие уши наших пернатых братьев.

Звучит крайне неубедительно. С одной стороны, есть певчие птицы, в подражательстве намного превосходящие черных дроздов, но и близко не подобравшиеся в своем пении к нашей музыке. С другой стороны, у нас есть кукушка, а также тьма прочих видов, обитающих по всему миру, в песенках своих и позывках следующих нашей гамме (включая пернатых жителей тех мест, где птицы отродясь не слышали человеческой музыки). И я глубоко убежден, что манера пения черного дрозда заложена в нем самой природой и что гамма его исполнения близка к нашей гамме по той же самой причине, по какой обыкновенный или соловьиный сверчки и дроковая славка максимально от нее далеки, – просто так решила природа. Мы уже говорили, что черные дрозды распространены по всему миру и представлены множеством видов: от самых малых, каким является, например, певчий дрозд, до самых крупных видов размером с сойку; но у всех дроздов неизменно прекрасный голос, и где бы его ни услышал английский путешественник – от тропического леса до далекой холодной пустыни, – он сразу вспоминает о своем родном черном дрозде, а иногда отмечает, что тамошний дрозд поет чище. Думаю, что, если бы наши путешествующие земляки слушали заморских дроздов заинтересованней и внимательней, они бы и в их пении различили фразы и звуки, аналогичные фрагментам и обрывкам из наших мелодий.

Слушая черного дрозда, я часто вспоминаю типичного в Аргентине Mimus patachonicus, патагонского пересмешника. Дело не в качестве звука, не в структуре песенки и не в ее схожести с нашими мелодиями, но в том, как эта птица похожим образом пробует ноты, пока случайным образом не издаст последовательность или фразу, которая ее устроит. Тогда она начинает пробовать ее в различных вариациях и, найдя самую, на ее взгляд, прекрасную, может повторять ее днями и неделями. Получается, что каждая птица – сама себе композитор.

Из всей птичьей филармонии пение черного дрозда – даже если оно ни капли не похоже на созданные человеком мелодии – для меня всегда наиболее «человеческое»; распеваясь и сочинительствуя, дрозд в итоге возносится до интервалов, соответствующих нашей гамме. Однажды мне довелось слушать гениального черного дрозда; дело было в Нью-Форесте, в окрестностях Фоли. Этот дрозд не повторял одну и ту же фразу с незначительными вариациями, как это обычно у них водится, но каждая его песенка была особенной, либо же состояла из настолько измененных фраз, что всякий раз представляла собой новую мелодию. В любом случае каждую его фразу можно было смело записывать нотами. Несколько дней работы нотного стенографиста – и мы получили бы целое собрание мелодий, которое, смею предположить, было бы гораздо интереснее, чем без малого семьдесят записей Уитчелла. Если бы вы послушали этого дрозда даже с полчаса, вам бы ни за что не пришло на ум, что его фразы – разнообразные и спонтанные, словно родник, пульсирующий из расщелины в скале, – были у кого-то заимствованы. Певец сидел в терновой изгороди, разделяющей два пастбища, а я стоял рядом и слушал, долго, не помню сколько: уже темнело, а я всё стоял, ошеломленный, совершенно одуревший, с каждой новой фразой одуревая всё больше; я был как человек, которого ввели в транс, или как монах в известной легенде, только птица моя была черная, а не белая. Та наша встреча оказалась первой и последней – дрозд улетел, и больше я его не видел, как ни искал. Возможно, уже на следующее утро он попал на мушку к господину, радеющему о сохранности своей рдеющей клубники, – к какому-нибудь фермеру или простому деревенскому парню, который и не подозревал, что стреляет в ангела. И всё же это лучше, чем если бы судьба явилась к нему в образе одного из любителей заточать птиц в клетку, который, услышав его прекрасное пение, словил бы его и стал возить по всей стране в качестве «аттракциона», срывая лавры восхищения и, почему бы и нет, делая на своем пленнике тысячи фунтов.

Очарование пения черного дрозда кроется не только и не столько в том его сходстве с нашей музыкой, о котором писалось выше. Корень этого очарования лежит в красоте, внутренне присущей его звучанию, – оно напоминает звуки флейты, и у этой флейты человеческий голос, если быть точнее, невероятной чистоты и красоты контральто. Эффект тем сильнее, что птица высвистывает свои ноты медленно, нараспев, словно пребывает в состоянии абсолютного счастья и покоя и знает способ идеально передать свои чувства.

Вокал высочайшего качества плюс интонации, напоминающие мелодичный и звонкий человеческий голос, плюс беззаботное, нараспев, исполнение, словно говорящий о любви мешает слова с обрывками песен, – мы можем понять, почему эта восхитительная песенка, почему именно она совокупностью своих качеств помогла черному дрозду снискать славу любимейшего у нас певца, опередив всех конкурентов, включая знаменитого соловья. Приди в голову издателю какой-нибудь из общенациональных газет провести опрос на эту тему, у черного дрозда имелись бы хорошие шансы занять первую строчку, несмотря на возделанные в нашем сознании мифами и традициями образы других птиц: кукушки – глашатая весны, голубки – плакальщицы любви, ласточки – строительницы храмов, Филомены-соловушки, с занесенной над терновником грудкой, а еще красногрудой малиновки, зимой прилетающей к нам за крошками и оттого нам так благодарной, что, умри мы одни в лесу или в прочем безлюдном месте, так что некому будет нас похоронить, она забросает наши тела листьями.

Но постойте, скажете вы, раз уж черный дрозд живет в Британии с незапамятных времен и является примером коренного вида, многочисленного и повсеместно распространенного, –