Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

голосе не было обиды, скорее профессиональное любопытство дознавателя, который фиксирует любую реакцию.

— Просто прикинул в голове, — ответил я. — Ваш подавитель гасит магию метров на сто вокруг. Серьёзная штука. Стандартные артефакты работают на пятьдесят-семьдесят, не больше.

Ворожцов посмотрел на меня чуть внимательнее, я заметил, как его зрачки сузились на долю миллиметра, оценивая.

— В Канцелярии других не держат, — сказал он без выражения.

— Без хвостов, — сказал я вслух, и это прозвучало настолько невпопад, что Ворожцов моргнул. Первая живая реакция за всё время разговора — короткое, быстрое моргание, которое он тут же спрятал обратно за профессиональную маску.

— Простите?

— Нет, ничего. Считайте, что я думаю вслух. Долгий день.

Я видел, как он мысленно сделал пометку — «субъект разговаривает с собой, возможные последствия стресса» — и решил, что пусть думает. Правда была хуже — субъект разговаривал с чёрным котом, который измерял расстояние в собственных длинах тела без учёта хвоста, и эту правду я собирался держать при себе до конца допроса и дальше.

— У нас к вам серьёзный разговор. По происшествию.

— Происшествий за последнюю неделю у меня штук пятнадцать. Уточните.

Ворожцов посмотрел на меня, и в серых глазах мелькнул интерес — короткий, профессиональный, как у энтомолога, которому попалось что-то новое.

— Арена. Подпольные бои. Ваше участие и последствия.

Арена. Внутри дёрнулось — коротко, больно, в том месте, где лежали воспоминания о крови и запахе горелой плоти. Я подавил.

— Мне проехать с вами или поговорим здесь?

Ворожцов окинул взглядом офис — стол, стул с Чеширом, окно, кружку Ксюши с надписью, пустой стол помощницы, конверт на столешнице. Его глаза фиксировали детали одну за другой, с жадностью человека, для которого обстановка — источник информации.

— Как вам будет удобно. Можем и здесь.

Дознаватель повернулся к бойцам, и я увидел, как его рот сложился в короткую, привычную команду.

— Барсук, работаем.

Подавитель среагировал первым — раньше, чем стволы ушли вниз. Я почувствовал это телом, всем сразу, как удар холодной воды в бассейне, когда прыгаешь с бортика и вода бьёт в грудь, в лицо, в каждую открытую точку кожи. Магия, которая фоном жила в моём теле с момента активации кристалла — тихий гул в костях, тепло кольца, всё это схлопнулось разом, как если бы кто-то дёрнул штепсель из розетки. Кольцо стало мёртвым металлом. Дар — тишина, плотная, ватная.

Человек в дверном проёме стоял неподвижно, и от него шла волна невидимая, но ощутимая кожей, как жар от печи. Его руки мерно двигались вдоль корпуса, пальцы чуть растопырены, и я понял, что он не просто нёс артефакт, он сам был артефактом, живым генератором подавления, человеком, чей дар заключался в том, чтобы гасить чужие.

Бойцы среагировали на команду мгновенно — стволы вниз, к бёдрам. Огонь в руке ближнего погас, оранжевое свечение втянулось в ладонь, как вода, уходящая в песок. Двое отступили к стене, двое к двери. Движения синхронные, отрепетированные до автоматизма, я насчитал три секунды от команды до полной перестройки позиций, и это было впечатляюще. В моём прошлом мире хороший спецназ укладывался в пять.

«Главный — опасный, — сказал Чешир. — Спокойный. Спокойные опаснее злых. Злые ошибаются, спокойные — никогда.»

Ворожцов прошёл к стулу для клиентов, сел, положил папку на колени. Движения экономные — ноги вместе, спина прямая, руки на папке. Поза человека, который собирается слушать и контролировать каждую секунду.

Я сел за стол. Между нами — метр двадцать столешницы, блокнот, кружка и конверт, который Ворожцов окинул коротким взглядом и запомнил.

— Слушаю, — сказал я.

Ворожцов открыл папку, и я увидел внутри несколько отпечатанных листов, которые он доставать не стал, держал на коленях как опору.

— Роман Аристархович. Четыре дня назад вы были похищены от вашего офиса. Доставлены в неизвестную локацию. Принуждены к участию в подпольных боях, в ходе которых погибли люди. Затем возвращены. Верно?

— В общих чертах. Детали могут отличаться от ваших.

— Детали — это то, зачем я здесь, — в голосе мелькнуло тяжёлое, выношенное терпение. — Расскажите с начала. Всё, что помните.

Дар молчал, и мне оставалось то, что было со мной задолго до любой магии — глаза и десять лет допросных комнат в прошлой жизни. Я посмотрел на Ворожцова и начал читать. Серые глаза — неподвижные, внимательные, зрачки одинаковые, признаков адреналина нет. Он не волновался. Морщины у рта глубокие, вертикальные — от привычки сжимать челюсть, годами, десятилетиями. Человек, который держит лицо как профессию. Руки на папке лежали расслабленно, но я заметил мозоль на указательном правой — от ручки, от многолетнего письма. Протоколы, отчёты, допросы. Этот человек записал столько чужих показаний, что мозоль стала частью его тела.

Он ждал. И в этом ожидании давления было больше, чем в пяти автоматах полминуты назад, автоматы угрожают, а ожидание приглашает, и приглашение опаснее, ты сам решаешь принять его или нет, и эта иллюзия выбора делает людей разговорчивыми.

Я знал эту технику. Я сам ею пользовался. И от того, что кто-то другой применял её ко мне, на языке появился привкус горькой иронии — качели, на которых я обычно сидел сверху, качнулись.

«Расскажи ему, — сказал Чешир, и голос был тихим, настороженным. — У этого глаза как у старой кошки. Видели всё. Удивить нечем. Но и врать ему не надо — почует.»

Я откинулся в кресле и сцепил пальцы на животе — поза, которую сам использовал на допросах, когда хотел показать открытость. Зеркальный приём — он ждал, я расслабился. Он сидел прямо, я откинулся. Контраст, который говорит допрашивающему «я не боюсь» и одновременно «я готов сотрудничать». Ворожцов, я видел это по его глазам, считал мою позу и оценил, уголок рта дрогнул на миллиметр, и это было признание одного профессионала другим.

Глава 18

Я начал с вопроса.

— Прежде чем я что-то расскажу, — произнес я, и голос мой прозвучал невозмутимее, чем я ожидал, — объясните мне одну вещь. Мою дверь только что снесли. Замок, косяк, штукатурка — все это испорчено. Мне казалось, что Канцелярия умеет стучать.

Дознаватель не шелохнулся. Папка лежала на его коленях, пальцы на ней, корпус прямой. Он выдержал паузу, и я засёк её длину, два с половиной удара моего пульса, профессиональная пауза, рассчитанная на то, чтобы собеседник начал заполнять тишину сам. Я не стал.

— Стандартная процедура, — пояснил он наконец, и в голосе мелькнуло что-то похожее на усталость, системную, выношенную годами работы в структуре, где слово «стандартная» означает «так надо, потому что однажды кого-то