Историческое подготовление Октября. Часть I: От Февраля до Октября - Лев Троцкий

Я говорю, товарищи, что если вы для себя отказываетесь от другой власти, кроме власти запрещать захват, то вы отказываетесь, очевидно, не во имя Государственной Думы, а во имя какой-то другой власти, той власти, которую вы делегировали вашим представителям. Я, товарищи, не могу понять психологию тех элементов революционной демократии, которые считают себя представителями революционного народа, пришедшего к самоуправлению, к власти путем разрыва со всеми третьеиюньцами, – я не могу понять этих представителей, которые не могут сказать своей власти (ибо вы считаете Временное Правительство представителем вашей власти, выражением народного суверенитета): «Временное Правительство, ты не смеешь признавать никакой власти над собой, никакой власти, которая связывает тебя со старым движением. Временное Правительство, над тобой нет священной родительницы – 4-й Государственной Думы – ты родилось из воли революционного народа». А Государственной Думе, которая посягает на новое творчество революционного правительства, они должны сказать: «Руки прочь, ты ликвидирована декретом».

Не историческими формулами, а декретами выражается революционная власть. Если есть у вас власть, если это не обман и не самообман, то эта власть проявится в этом скромнейшем, но необходимейшем акте самообороны и вы скажете: «Я есмь власть и нет другой надо мной».

Стенографический отчет I Всероссийского Съезда Советов.

Л. Троцкий. РЕЧЬ НА ВЕЧЕРНЕМ ЗАСЕДАНИИ I ВСЕРОССИЙСКОГО СЪЕЗДА СОВЕТОВ ПО ВОПРОСУ О ВОЙНЕ[126] (9 июня)

Товарищи… (Голоса: «какие мы вам товарищи?»..)…мне представляется, что вопрос о войне и мире, который здесь обсуждается, испытывает ту же судьбу, как и наши прения по вопросу о власти.

Дело ставится так, или почти так, как если бы до настоящего времени мы не имели никакого опыта в этом вопросе, как если бы не было Советов Депутатов, революционной или коалиционной власти и известного отношения к программе министров-социалистов, определенных результатов этой программы. А самые прения развиваются между защитниками коалиционного министерства, как таковыми, и программой интернационалистов, или, в частности, большевиков. Мы называем себя, с основанием или без основания, революционным парламентом. По моему мнению, которое я высказывал не только в печати, но и здесь, здесь есть веяния, которые гораздо ближе к либерализму, чем к революционному социализму… (Голоса: «какие веяния?»…)…Этим я никому решительно не наношу оскорбления, это есть политическое положение, политическая группировка. Это вопрос принципа… (Голоса: «назовите точно»… Шум.)

…Товарищи… (Голоса: «какие товарищи?»)… Товарищи и граждане, тогда я прошу вас отнестись к этому вопросу с тем спокойствием, с которым пытаемся отнестись мы, меньшинство, находящееся, как и всякое меньшинство, в гораздо менее благоприятных условиях, чем вы, ибо вы определяете порядок дня, существо вопросов, вы имеете большинство в президиуме и за вами обеспечено принятие ваших резолюций. Поэтому я думаю, что вы могли бы на этой основе проявлять несколько больше спокойствия и не вызывать естественной реакции со стороны меньшинства. (Председательствующий. «Прошу не мешать оратору. Время ограниченное. Вы отнимаете у него время и все равно я возвращу его».)

Я указал на то, что прения развертываются в странной плоскости. Выступают защитники Временного Правительства и члены Временного Правительства, министры; Керенский, напр., произносит полемическую речь против интернационалистов, или большевиков, как если бы в настоящих условиях задача деятельности Временного Правительства сводилась к тому, чтобы мобилизовать наиболее удачно аргументы против т. Ленина. Казалось бы, с точки зрения военно-морской задача сводится к тому, чтобы мобилизовать наиболее удачно аргументы против немцев. Но все наши прения с начала до конца развертываются в этой фальшивой плоскости. Нам приходится каждый раз приглашать министров и их единомышленников к тому, чтобы они нам сказали, что они думают по существу того положения, в данном случае военного положения страны, которое сложилось в результате более чем трех месяцев революции, и о путях выхода из него. Не думаете ли вы, правящая партия, или коалиция правящих партий, Временное Правительство, что те методы, которые вы уже испробовали в широком масштабе, вели до сих пор не к вашему усилению и не к нашему общему усилению, а фактически ведут к дальнейшему ослаблению? Не думаете ли вы, что те жалобы, которые идут не с нашей стороны, а, главным образом, с вашей стороны, на так называемое разложение в армии, касаются вопроса, перед которым вы прежде всего, или вместе с нами, должны остановиться? Я беру, например, воззвание группы лиц. Под этим воззванием подписи ряда фамилий военных деятелей и целого ряда деятелей гражданских, как Плеханова, Дейча, Засулич, Лопатина и др..[127] Все это воззвание, которое было написано три дня тому назад и вчера опубликовано во всей петроградской прессе, говорит о том, что русская армия находится в состоянии хронического разложения, что в ней развивается трусость, шкурные интересы, что наступление неосуществимо; отдельные лица призываются, путем личных героических примеров, увлечь армию на путь наступления. Я считаю эту литературу грубо преувеличенной, но во всяком случае она некоторый факт отражает: тот факт, который вся пресса называет анархией в армии; это термин, который стал шаблонным: «анархия в армии».

Товарищи, вопрос стоит так: это та самая армия, которая совершила победоносную русскую революцию. Разумеется, эта армия не стоит на высоте революционного социалистического сознания. На это я указал в моей цитировавшейся здесь статье. Это есть армия, которая вышла из русских социальных и политических условий со всей их отсталостью, со всем их вчерашним, сегодня еще не вполне ликвидированным варварством. Но это наша армия, та героическая армия, которая совершила русскую революцию. Все объясняют тем, что в армии преобладают шкурные вопросы и личные интересы и что это разлагает армию. Эта постановка вопроса, по-моему, совершенно недостойна ни вас, ни нас. Мы думаем, что наша армия, та самая, которая в лице каждой отдельной воинской части, совершая свое революционное освобождение, подвергалась всему тому риску, который в критические дни был связан с этим революционным актом, когда судьба революции стояла еще под знаком вопроса, – эта наша армия в целом и каждая отдельная ее часть способна и теперь к самопожертвованию и героизму, когда она спаяна единым революционным сознанием, единством политической цели, которую она внутренне признает. Вот в чем существо вопроса. К счастью для всей русской истории, наша революция раз навсегда ликвидировала старую психологию русской армии, психологию саранчи или воблы, как говорил Глеб Успенский, когда сотни тысяч умирали пассивно, стихийно, не давая себе отчета в существе своей жертвы, и не ставя перед собой вопроса о субъективной и объективной цели этой жертвы. Я говорю: да будет проклят тот исторический период, который мы оставили за собой! Если мы сейчас ценим героизм, так не этот массовый, стихийный, бессознательный, а героизм, который проходит через каждое индивидуальное сознание… (Аплодисменты.) Я говорю, что в этой самой армии, которая вышла через революцию, прошла через нее, могут быть, должны быть и существуют и будут существовать идеи, лозунги, цели, которые способны эту нашу армию, крестьянскую и рабочую армию, сплотить единством энтузиазма. Нам говорят: «Перед армией нельзя демократическим путем поставить вопрос о том, хотите ли вы, братья, идти в наступление за те цели, которые общи вам всем, которые вас объединяют». Неправда! Только буржуазные филистеры могут думать, что если вопрос о наступлении будет поставлен на обсуждение всей армии, то это подорвет ее дисциплину, ослабит ее наступательный порыв. Я утверждаю, что армия Великой Французской Революции, путем голосования или каким угодно другим путем, способна была отвечать и отвечала на призыв к наступлению совершенно сознательно.

В чем же дело? Все дело в том, что такой связующей армию цели в настоящее время нет… (Голоса: «есть»)… Если бы, товарищи, она была, то не было бы жалоб на разложение, на распад, на анархию. Более того, не было бы наших трагических прений здесь, на этом собрании. В чем же дело? Вы знаете сами, что наше Временное Правительство само, перед лицом всего мира и перед лицом русской революционной армии, поставило вопрос о целях войны. Мы получили войну, как наследство. Мы ее сами не затевали. Армия ее протащила на своей спине из старого самодержавного режима. Временное Правительство наше впервые поставило вопрос о целях войны. В какой форме? В форме необходимости пересмотреть старые цели войны перед каждым солдатом русской армии, перед тем солдатом, который, благодарение господу богу, перестал быть святой скотинкой, который мыслит о своей судьбе и о судьбе войны. Перед ним вопрос о целях войны стал в субъективной форме, в форме, освященной авторитетом революционного правительства и вашим авторитетом, ибо Советы Рабочих и Солдатских Депутатов постановляют, что необходимо пересмотреть старые, унаследованные от царизма, цели войны. Это есть основной факт состояния армии, ее психологии, и от этого основного факта вы никуда не уйдете, никакими софизмами не скроетесь. Каждый мыслящий солдат ставит перед собой вопрос: во имя каких целей он будет наступать, или, если говорить в более субъективной форме, каждый мыслящий солдат говорит себе: из тех пяти капель крови, которые я пролью сегодня, не будет ли только одна пролита за интересы русской революции, а четыре за французскую биржу и за английский империализм.