Сфера 17 - Ольга Онойко

Словно со стороны, из-под купольных сводов холла он видел, как Эрвин срывается с места и в мгновение ока оказывается рядом.

Голографические звёзды посыпались с экранов и светлячками закружились над головой.

Николас ощутил под спиной и шеей жёсткие осторожные руки Эрвина, ощутил тепло его тела и увидел глаза — бездонные, как само забытьё непроглядно чёрные, расширенные и полные не тревоги даже, а чистого, страшного напряжения многих дней.

Только после этого он потерял сознание.

…Николас пришёл в себя уже в каюте. Он лежал на постели, поверх покрывал, и смотрел в потолок, на котором медленно колыхались голубоватые волны. Вспомнилось, какие под этой голограммой порой снились сны… во сне он лежал на мелководье, на серебряном песке южного побережья, а одаль плескались ластовики, морские звери-рыбоеды Циа, умные и добрые как земные дельфины…

Он перевёл взгляд и не без труда приподнялся.

Эрвин сидел за столом и курил. Лицо его оставалось бесстрастным, но руки дрожали. Комбат с усилием раздавил сигарету в пепельнице и встал.

— Ник, — тихо сказал он, — что случилось?

Николас сел, свесил ноги, уставился в пол.

— На Циалеш… — выговорил он, — доложили?

— Капитан запросил связи. Рапортовал, что опасности нет, другой информации пока тоже нет. Что случилось?

— Встречного запроса ещё не было?

— С минуты на минуту будет. В Плутоний-Сити три часа ночи. Ник, что случилось?

Николас встал. Единожды его пошатнуло, каюта поплыла перед глазами, но слабость тотчас отступила. Это было только нервное перенапряжение, не физическое… Николас помолчал. Угольно-чёрный неотрывный взгляд Фрайманна жёг его.

— Эрвин, — наконец, сказал Николас, — у нас есть коньяк?

Фрайманн молча шагнул к шкафчику, достал бутылку, налил рюмку. Николас отнял у него бутылку, почти вырвав из рук, и стал пить коньяк из горла большими глотками, как воду. На пятом глотке Эрвин тихо, по-звериному взрыкнул, забрал бутылку и запер в шкаф.

— Тебя сейчас товарищ Кейнс вызовет, — только сказал он.

— Какая разница? — Николас криво улыбнулся, не поднимая глаза выше его воротника. — Мы в выигрыше. Мы сорвали джек-пот.

— Непохоже, чтобы ты был в выигрыше.

Николас стиснул зубы и отвернулся. Во рту у него остался вкус коньяка, прогорклый и мерзкий. Поддельный, что ли, коньяк, подумал Николас, надули лайянцы товарища Морелли… А Эрвин был мрачен и становился всё мрачнее.

— Ник, что случилось?

— У Неккена на Циа действительно особые планы, — Николас прошёл мимо Эрвина и сел за стол. Ему остро не хотело смотреть Эрвину в глаза, и тот, точно прочитав мысли, остался стоять у него за спиной. — Они ставили на нас эксперимент. Вели наблюдение. Изучали. Ты был прав, Эрвин, им нужно наше хорошее отношение. Неккен собирается воевать с Мантой, для этого им потребен спецназ с особыми психосоциальными характеристиками. Они нашли кандидатов в нашем лице. Они готовы платить дорого. Мы получим все льготы, которые потребуем.

Фрайманн помолчал.

— Ясно, — сказал он. — Если ты будешь не в форме, я доложу об этом товарищу Кейнсу. Ник, я хочу знать, что случилось с тобой.

Николаса словно током ударили. Вся кожа на теле дёрнулась.

— Эрвин, — выдохнул он, до боли сжав пальцы и уставившись в сплетения нитей скатерти, — не спрашивай. Пожалуйста. Никогда.

Виски заныли. Внутри черепа словно скопилась тяжесть, потянула голову вниз. Николас упал лбом на узел собственных рук, костяшки пальцев показались жесткими как камни. Эрвин за его спиной беззвучно вздохнул.

— Хорошо, — ответил он. — Никогда.

Николас молчал.

— Но придётся объяснить на Циа, — вполголоса продолжил Фрайманн, — почему переговоры длились так долго. И без связи.

— Йеллен ставил ещё один эксперимент. На мне.

Николас произнёс это — и вдруг перестал ощущать присутствие Эрвина вовсе, словно тот куда-то телепортировался. Он знал, что это одна из техник ки-системы, но всё равно мороз подрал по коже. За спиной вместо тёплого и грозного защитника теперь леденела пустота. У Николаса дыхание прервалось. Ему было мучительно находиться рядом с Эрвином, но без Эрвина, оказывается, становилось ещё хуже… Он нервно обернулся.

Инстинктивный страх не ушёл. Зрение противоречило интуиции. Эрвин стоял за спинкой николасова кресла, расслабленно опустив руки вдоль тела, но глядя внимательно и строго, а Николас его присутствия не ощущал.

— Не надо, — растерянно пробормотал он, — Эрвин, не надо этого, мне и без того…

Фрайманн медленно вдохнул и выдохнул.

— Ник, — очень серьёзно сказал он, — отдай.

— Что? — недоумённо спросил тот.

Вдруг он вспомнил, что так же было в минуту их первого поцелуя. Эрвин так же стоял у него за спиной, как неколебимая опора, но смотреть на него приходилось извернувшись — неестественно, до боли в мышцах. Только тогда Николас стоял, а не сидел.

— Всё это, — ответил Фрайманн.

— Эрвин, я не понимаю.

Эрвин вздохнул. Он наклонился и поднял Николаса из кресла, мягким усилием, словно ребёнка. Николас не сопротивлялся. Прикосновения Эрвина были приятны, и только что-то мучительно сжималось за диафрагмой: разум приводил рациональные доводы, а тело кричало, что его вынудили предать и оно предало.

Эрвин прижал его к себе и коснулся подбородком плеча. Николас закрыл глаза.

— Тебе плохо, — сказал Эрвин, так, словно чувствовал в том свою вину. — Я ни о чём не спрашиваю.

— Эрвин…

Руки Фрайманна стали уверенней, объятия — крепче.

— Но я прошу, — сказал он.

И когда он продолжил, Николас невольно улыбнулся, потому что Эрвин не просил, а приказывал:

— Отдай мне. Отдай это всё.

…это не было энергообменом. Энергообмен нельзя начать насильственно. Собственно, Николас не был уверен, что Эрвин что-то сделал против его воли. В первые мгновения он сам не осознавал, дал ли ему согласие. А когда мысли его стали яснее, нервная дрожь окончательно стихла и он привычно откинулся Эрвину на грудь, наслаждаясь возвратившимся ощущением спокойствия и любви, дать другой ответ было уже невозможно. Николас развернулся, закинул руки Эрвину на плечи и уткнулся лицом ему в шею.

Он впал в какое-то полузабытьё. Полноценный энергообмен отнимал у него способность двигаться, сейчас Николас твёрдо стоял на ногах, но остановилась вечная круговерть мыслей, голова стала пустой и лёгкой. Медленно, тихо, словно истлевали и обрывались тонкие ниточки, прекращались отголоски мучительных переживаний. Истекшая неделя уходила в прошлое всё дальше и дальше, а жгучая живая память, как воспалённая рана под целительным гелем, успокаивалась, выцветала, обращалась в неприметный шрам…

Эрвин глубоко, прерывисто вздохнул и крепко прижал его к себе.

Как же я тебя люблю, железяка ты мой, подумал Николас, тая от нежности, больше всего на свете люблю…

Когда он очнулся, Йеллен со своими жестокими забавами оказался где-то в затянутой туманом дали. Всё это словно случилось очень, очень давно, было пережито, отжито и поросло быльём. Живым и полнокровным ощущался теперь лишь результат, успех, и ему можно было радоваться. Оскорбленное достоинство, задавленный страх, отвращение, которое пришлось сверхчеловеческим усилием превозмочь — всё это в единую минуту стало просто неприятным воспоминанием. Вернулись из изгнания любовь и покой, уверенность в близком человеке. Радость встречи после разлуки зажглась, словно огонёк… Николас, не открывая глаз, поднял голову и поцеловал Эрвина в губы, а потом прильнул к нему теснее.

В этот миг он понял, что у Эрвина участился пульс и началась аритмия.

Николас встревожился и попытался отпрянуть, но руки Эрвина обхватили его как чугунные скобы — тяжкие, неразъёмные. Николас поднял взгляд и испугался. Эрвин стоял, зажмурившись, стиснув зубы так, что желваки катались на скулах. Верхняя губа его вздрагивала, точно у разъярённого зверя, ноздри раздувались. На шее выступили жилы.

— Эрвин, — прошептал Николас, — отпусти, раздавишь…

Тот не шелохнулся.

— Эрвин…

— Я убью его, — выдохнул Фрайманн и открыл глаза — мрачные, остекленевшие, почти безумные.

Николас попытался поймать его взгляд — не удалось. Сострадание, растерянность и страх сжали сердце. Таким Николас не видел Эрвина даже в бою. В бою-то как раз комбат становился хладнокровней, чем где-либо… И явилось вдруг понимание: если Чёрный Кулак поставит себе такую цель, то он Йеллена действительно убьёт. Не помогут ни элитные охранники, ни новейшие сигнализации, ни ти-интерфейс — ничего. Возможно, Эрвину Фрайманну придётся заплатить собственной жизнью, но исполнительного директора корпорации он заберёт с собой.

Николас покачал головой.

— Эрвин, — тихо сказал он, — не вздумай.