Операция «Наследник», или К месту службы в кандалах - Светозар Чернов

Несчастная жертва была зверски изуродована. На шее были видны следы удушения, при наружном осмотре тела было обнаружено, что грудная клетка покойной раздавлена, словно паровым прессом, хотя на теле не имеется никаких следов побоев.

Рядом с мертвым телом было также найдено добротное пальто с каракулевым воротником, имевшее на подкладке метку кириллическими буквами: «А.Г.Рубинштейн». Полиция полагает, что эта метка может стать ниточкой, которая приведет их к преступнику. Однако совпадение инициалов и фамилии с фамилией известного публике русского композитора Антона Рубинштейна, автора «Демона», «Нерона» и «Персидских песен», считают не более чем случайностью.

Вызванные комиссаром на место преступления судебный следователь Гильо и начальник Сюртэ мсье Горон распорядились перевезти тело для вскрытия в Париж.

— ПОСЛЕДНЕЕ СООБЩЕНИЕ:

Тело вчерашней жертвы сегодня утром было опознано мадемуазель Камиллой Лавуа в городском морге на острове Ситэ как тело мадам Шарлотты де Бельфор, вдовы инженера из Страсбурга Эмиля де Бельфора.

На вскрытии, произведенном полицейским доктором Бернарделем, было выяснено, что у покойной сломаны три ребра и имеется трещина в грудине. На голове также обнаружена засохшая ссадина, по времени совпадающая с нанесением других повреждений. Легкие покойной были частично наполнены водой, что вместе с нахождением в пруду у берега принадлежавшей покойной большой соломенной шляпы, гарнированной розовыми бантиками и розовыми и цвета сливок цветами, указывает, что какое-то время жертва находилась в воде. Однако, по утверждению доктора Бернанделя, смерть последовала в результате удушения.

Полицией был допрошен пастух, пасший овец неподалеку от места убийства, который показал, что в день убийства к нему обратился вышедший из леса человек подозрительной наружности, по виду — бродяга, и на плохом французском языке спросил его, как попасть в Марли. Пастух дал полиции полное описание примет незнакомца.

Жестокость, с какой была убита несчастная мадам де Бельфор, заставляет полицию предполагать, что и в этом случае виновником преступления мог быть таинственный лондонский убийца Джек Потрошитель, наводивший ужас на Лондон последние несколько лет. »

Выходило, что Владимиров не наврал. Он действительно утопил женщину, и «баба Бинта» — мадам Шарлотта де Бельфор. Но зачем он это сделал? Какое отношение имела де Бельфор к сотруднику Рачковского и почему Владимиров оказался с нею у пруда, и, видимо, один на один, раз Бинт не помешал ему? Может, вдова де Бельфор была невестой Бинта? Тогда, ясное дело, Артемий Иванович поехал купаться с нею в пруду, как когда-то проделал это с Пенелопой в Серпентайне. Пенелопу спасли, поскольку, на ее счастье, они купались прямо напротив спасательной станции Гайд-парка, а здесь таковой не оказалось. Но почему мадам де Бельфор имела такие жестокие телесные повреждения? Неужели Артемий Иванович тронулся умом после встречи с Рачковским?

Фаберовский представил себе Владимирова, сидящего под Эйфелевой башней с высунутым изо рта розовым языком и струйкой слюны, стекающей с уголка губ. Нет, Артемий Иванович не мог убить человека таким страшным образом даже в пьяном угаре. Значит, это все-таки ловушка. Возможно, его напоили, а потом убедили, что это он сделал, чтобы заполучить себе в руки поляка.

Кэб остановился у знакомого подъезда доктора Смита, куда Фаберовский часто приезжал с визитами, привозя красивый букет фиалок. Сегодня он приехал без цветов и готовился к тому, что ему могут в конце разговора просто указать на дверь.

По-мышиному взвизгнул электрический звонок, дверь открылась и в щель высунулась хищная кунья мордочка мисс Барбары Какссон.

— Мисс Какссон, надеюсь, мисс Пенелопа одна? — спросил он, входя в сумеречную прихожую, освещенную только круглым окошком над дверью.

— У мисс Смит с самого утра находится друг нашей семьи доктор Гримбл, — сквозь зубы ответила мисс Какссон, неприязненно глядя снизу вверх на поляка.

— Значит, друг вашей семьи? Гримбл? — Фаберовский нехорошо посмотрел на невозмутимую компаньонку своей невесты. — И Пенелопа считает возможным чуть не каждый день принимать у себя этого хлыща? А вы, мисс Какссон, полагаете, что, будучи ее компаньонкой, имеете право так спокойно говорить об этом мне, когда вашей прямой обязанностью является предостерегать мою невесту от общения с субъектами, которые могут скомпрометировать ее?

— Я плохо понимаю ваш скверный английский, сэр, — высокомерно ответила Какссон. — Но если вы считаете, что такой достойный и благородный джентльмен, как доктор Гримбл, который никогда не оденет для визита пиджак, тем более с крахмальной рубашкой и белым галстуком, может скомпрометировать вашу невесту, я буду вынуждена сказать, что появление католика и инородца в этом доме компрометирует любого, находящегося под этой крышей.

— Как только Пенелопа станет моей женой и переберется под крышу ко мне, — сказал поляк, снимая и отряхивая цилиндр, — я не подпущу вас к своему дому на расстояние пушечного выстрела, мисс Какссон.

— Мне бесконечно жаль милую Пенелопу, которую угораздило связаться с таким чудовищем, как вы, — с чувством ответила Барбара Какссон, давая волю распиравшему ее чувству ненависти ко всему инородному. — И я уверена, что слухи о том, что вы были Джеком Потрошителем, не лишены оснований.

Понимая, что ему не удастся перелаять эту британскую куницу, Фаберовский молча отодвинул Какссон в сторону и, не раздеваясь, пошел вверх по лестнице, с удовольствием пачкая своими мокрыми ботинками устилавший лестницу ковер.

— Может, вы потрудитесь снять мокрую верхнюю одежду и головной убор, мистер Фейберовский, — двинулась следом за ним Какссон. — Ваше темное и нечистое иностранное происхождение еще не дает вам права выказывать неуважение к хозяевам этого дома.

— Какое тебе дело до моего происхождения?! — рявкнул на нее Фаберовский, оборачиваясь.

— Поляки всегда были ворами и проходимцами, — не умолкала Какссон. — Пользуясь благородством и сочувствием британцев, после разгрома русскими восстания в Варшаве поляки проникали в английские дома, ели там, пили и обкрадывали гостеприимных хозяев без всякого зазрения совести. Мой отец, майор Чарльз Генри Какссон, пенсионер 60-го пехотного полка, пострадал от одного такого негодяя, фамилия которого была точно такая же, что и у вас. Этот мерзавец, который, возможно, даже был вашим отцом, вчистую обокрал моего отца и вверг его в нищету, а я вынуждена была провести свою жизнь в бедности и тяжком труде.

— Я все понял, — сказал поляк, останавливаясь на верхней площадки лестницы, среди гипсовых статуй и развешанных по стенам репродукций Арундельского общества поощрения искусства.

Он снял забрызганные дождем очки и тщательно вытер их платком.

— Но ваши претензии на наше с вами родство неосновательны. Мой папаша не мог породить такую надменную и надутую идиотку, как вы. Бритам, англам, саксам и норманнам потребовалось не одно столетие насиловать здешних женщин, пока не вылупилась такая чистокровная в своем идиотизме британка, как вы. Пойдите к черту, пока я не спустил вас с лестницы, мисс Какссон!

Фаберовский даже замахнулся тростью, но мисс Какссон не шелохнулась. Опустив трость, поляк продолжил свой путь, кипя как готовый взорваться перегретый паровозный котел.

— В сравнении с доктором Гримблом вы грязный, гнусный и подлый варвар! — крикнула она ему вслед.

Не обращая более на нее внимания, Фаберовский вошел в гостиную, уставленную пухлыми мягкими табуретками и столиками, загроможденными подставками для букетов и фотографиями в плюшевых рамках, и увидел одетую в свободный фуляровый капот Пенелопу, сидевшую в кресле рядом с творением ее мачехи. Творение это было единственным результатом изучения миссис Смит лепки в Национальной Школе Обучения Искусствам в Южном Кенсингтоне и представляло собой вылепленную из глины копию статуи отдыхающего Геракла, причем лицу были приданы черты Артемия Ивановича, но сходства между оригиналом и собственно шедевром было не больше, чем в знаменитом «якутском портрете» Александра III кисти Владимирова. Лучше всего у Эстер вышел пень, на который опирался Геракл, причем голова Артемия Ивановича имела разительное сходство с этим же пнем.

Пенелопа вышивала на пяльцах, а рядом с ней на скамеечке примостился с книжкой в руках доктор Гримбл, который правильно поставленным голосом без всякого акцента читал ей роман Роберта Бониера «Поцелуй Майны» о современных нравах в Индии.

— Вот видите, мистер Фейберовский, — раздался с лестницы у поляка за спиной голос Какссон. — Доктор Гримбл читает даме прекрасные книги, а вы кроме ваших пошлых цветов, которыми каждый раз после вашего ухода бывает забита мусорная корзина, никогда ничего не дарите мисс Пенелопе.