Операция «Наследник», или К месту службы в кандалах - Светозар Чернов

— Вы бы, мсье Гурин, рассказали нашим дамам о своих подвигах в Женеве, помните, когда мы с вами громили типографию, а потом вы едва не утопили в озере какую-то прохожую, — сказал Бинт и незаметно подмигнул мадам де Бельфор.

— Мы, внутренние агенты, никогда не распространяемся о своих подвигах, — гордо изрек Артемий Иванович и скинул с плеч на траву тяжелое рубинштейновское пальто. — А дело было так. Мы с мосье Бинтом, каким-то швейцарским медвежатником, не упомню его фамилии, и Ландезеном, отправились на дело.

— Ах, мсье Ландезен! — воскликнула мадам де Бельфор. — Какой пылкий был мужчина! Где он теперь, мсье Бинт? Я давно его не видала.

— Ландезена больше нет, мадам, — холодно ответил Бинт, который, как и любой в Заграничной агентуре, ревновал мадам Шарлотту к еврею-прощелыге, хотя знал, что она принадлежала также и многим другим мужчинам кроме Ландезена.

— Как жаль! — качнула красивой головой Шарлотта и тут же забыла о еврее. Артемию Ивановичу вновь было предоставлено слово и он продолжил, все более и более возбуждаясь:

— Была ночь и женевцы мирно почивали у себя в Женеве. И только мы, как тати в ночи, крались из трактира «Олень» к подпольной типографии, боясь привлечь внимание местной полиции. Наконец мы дошли и швейцарец ловко взломал дверь. Внутри мы зажгли свечу. Чего там только не было! И печатные станки, и наборные кассы, и стопа бумаги, и тираж «Вестник «Народной Воли», и даже целый ящик коньяку! Как мы там все громили! Как настоящие громилы!

Артемий Иванович замолк, бормоча себе под нос: «Как же там было написано?». Он тщетно пытался вспомнить полицейский протокол, составленный по случаю его хулиганских выходок по отношению к незамужней девице еврейской национальности и русского подданства, мадемуазель Фанни Березовской — единственный источник его воспоминаний о той ночи. Его собственные воспоминания решительно обрывались на том моменте, когда Бинт указал ему на ящик с коньяком.

— Кидался свинцовыми литерами кеглем в 36 пунктов, — сказал Владимиров наконец. — Так было написано в полицейском протоколе, — добавил он.

— Куда кидались? — переспросила мадам де Бельфор.

— В ту мамзель. Я шел по берегу с ящиком, полным кеглей … кажись … — Артемий Иванович вопросительно посмотрел на криво усмехавшегося Бинта. — И этих, как их … пунктов. Тридцать шесть штук. Я всем их раздавал с улыбкой и доброжелательством. А она шла мне навстречу. И не хотела посторониться. Подумаешь, какая фифа! Одна на всей набережной, а не хочет уступить мне дорогу, цыбулька прогорклая. Я ей так и сказал: «Отойди в сторону, **** ******!» А она мне в ответ назвала меня собачим мужским естеством. Какое же я естество, если я православный?! Мы, православные, не обрезаемся и не крестимся, словно жиды.

— Она была красива, эта мадам Березофски? — спросила Шарлотта.

— Красивая?! А как же некрасивая! Возьми тухлую капусту, воткни вместо головы свеклу — вот тебе и мадам Березовская. А худая — на ребрах морковку тереть можно, а задницей одежду шить, коли ушки игольные проделать.

— Вы правы, мсье, ни один мужчина не останется с худой женщиной, чьи ягодицы он может держать в одной руке, — согласилась Шарлотта. — Но во мне вы не разочаруетесь.

— Вот и я подумал, а поместится ли ее задница у меня в руке? — подхватил Артемий Иванович, хотя тогда он не думал вовсе ни о чем, да и не помнил он сейчас, что же на самом деле произошло. — Да как схвачу! А она в воду! С берега дул ночной бриз и она вдруг как поплывет в озеро, словно крыса в ночном горшке! И не тонет! Юбка у ей надулась, как мочевой пузырь после пива, плывет себе да руками машет.

— Чем же махает мочевой пузырь? — спросила Шарлотта, нежно взяв Артемия Ивановича за руку своей красивой рукой с длинными пальцами, унизанными перстнями, сверкавшими на солнце гранями брильянтов.

— Да уж чем-то махал. И кричал на всю Женеву. Я уж и кеглями в нее бросался, и пунктами, и еще чем-то с мудреным названием. Бинт, вы не помните, какое там слово было еще написано?

— Гарнитура, — француз снял соломенное канотье и вытер надушенным платком с монограммой вспотевший лоб.

— И гарнитурами в нее бросался, думал, потонет. Но выплыла, стерва. И что самое то обидное — нет, чтобы тут же извиниться, в участок стучать понеслась!

— Когда мадемуазель Березовская пришла на набережную вместе с полицией, мсье Гурин от них ручкой от печатного пресса еще полчаса отбивался, — добавил француз. — И в участке он дебоширил, насилу мы с Ландезеном его уняли.

— А вы, оказывается, очень темпераментный кавалер, — улыбнулась мадам де Бельфор. — По вам и не скажешь.

— Это еще что! — сказал Артемий Иванович, расцветая от льстивого комплимента. — Вот в Петергофе недавно во время наводнения я спас тайную советницу Стельмах и сам царь мне со своего плеча эту шубу подарил! — Владимиров встал, вновь одел пальто и принял героическую позу, чтобы в самом выгодном свете предстать перед мадам Шарлоттой.

— Будь я русским царем, я наградила бы вас самым высшим орденом, — сказала де Бельфор. — Но я всего лишь простая женщина, и единственное, чем могу наградить вас…

— Это сифилисом, — не удержался Бинт.

— Могу наградить вас своим поцелуем, — закончила Шарлотта, испепеляя негодующим взглядом француза из-под полей своей соломенной шляпки.

Артемий Иванович покраснел от смущения. Рассказывая этой замечательной женщине о своих подвигах и являясь уже почти членом царской семьи, он опустился до того, что повысил какую-то надворную советницу до тайной, а Рубинштейна, истинного владельца пальто, возвел в монаршее достоинство! Тем не менее он с готовностью подставил мадам де Бельфор свою покрытую жесткой щетиной щеку. Шарлотта поняла, что нашла в Артемии Ивановиче уязвимое место и решила ковать железо, пока горячо.

— Я никогда не видела воочию не то что русского императора, но даже нашего президента Лубэ, — сказала она. — Какие же красивые и полные восхищения вашим подвигом слова говорил вам ваш монарх?

Артемий Иванович затравленно оглянулся на присутствующих. Бинт с ехидной улыбкой сидел на пледе, расстегнув пуговицы полосатого пиджака, а мадемуазель Камилла с закрытыми глазами полулежала, пристроив у него на коленях свою кудрявую белокурую головку. Но восхищение мадам де Бельфор подвигами Владимирова было настолько искренним, что он отмел всякие подозрения в розыгрыше.

— В тот день император пригласил меня к утреннему чаю, и когда я пришел, он сидел вместе с императрицей, наследником цесаревичем и прочими своими детьми за накрытым всякими необыкновенными яствами столом. Увидев меня, все встали, и царь с поклоном провел меня к почетному месту во главе стола. «Я хозяин земли русской, — сказал он. — Но даже я склоняю голову перед такими самоотверженными людьми, как господин Владимиров. От Дмитрия Донского и Александра Невского до Суворова и генерала Скобелева не было больше на Великой Руси таких героев.» И вручил мне высший орден Андрея Первозванного с алмазами, мечами, портретами царя и разной прочей херней на голубой Андреевской ленте.

Шарлотта де Бельфор бросилась перед Владимировым на колени и приникла губами к его руке.

— Ну что вы, что вы, я простой и скромный герой, не то что некоторые, — сказал, потупив взгляд, Артемий Иванович. — Мне таких почестев, чтобы руки целовать, не надо.

— Что же мне дозволено будет вам поцеловать?

— Я не могу больше слушать всю эту чушь! — вскричал Бинт и скинул с колен голову задремавшей Камиллы. Шарлотта слишком хорошо играла свою роль и он не мог сдержать охвативших его ревности и раздражения.

— Тогда мы с мсье Гуриным уйдем от вас, — сказала она, с вызовом глядя на француза, красного от возмущения. — Ведь мы прогуляемся с вами к дальнему озеру, мсье Гурин, не правда ли?

— С вами, мадам, я готов прогуляться хоть на край света, — сказал Артемий Иванович, которому за всю жизнь никто еще так удачно не льстил. — А вы, мосье, сидите тут и жрите своих рябчиков!

Владимиров предложил своей почитательнице руку и они степенно пошли прочь по тропинке. Какое-то время Бинт вприскочку шел за ними, что-то гневливо бормоча под нос, но затем служебный долг взял верх над чувствами, и он отстал. Второе озеро было не очень далеко от того, где они расположились на пикник, и минут через пятнадцать за деревьями заблестела неподвижная гладь воды.

— Какая-то веточка попала мне за корсет, — вдруг остановилась Шарлотта. — Мне так неудобно просить вас, мсье Гурин, но никому тут, даже Камилле, я не могу довериться. Не будете ли вы так любезны помочь мне расшнуроваться?

— Это спереди или сзади? — учтиво осведомился Владимиров.

— Ах, шалун, — пригрозила ему пальчиком мадам. — Не поверю, что вы никогда не расшнуровывали корсетов у дам. Застежка у корсета спереди, на планшетке, а шнуровка сзади.