В бурях нашего века. Записки разведчика-антифашиста - Герхард Кегель

Заключение Советско-финляндского мирного договора от 12 марта 1940 года несколько умерило военные аппетиты западных держав в отношении Советского Союза, однако ничего не изменило в «странном» характере их войны против германо-фашистского империалистического агрессора.

Заключение соглашения 11 февраля 1940 года

В начале января 1940 года посол Риттер вернулся из Берлина в Москву. Он привез существенные уступки германо-фашистской стороны по ряду важных советских требований. Это должно было вывести переговоры из тупика.

Подготовка проекта соглашения пошла теперь более активно, и мы уже не могли жаловаться на недостаток работы. Для обеих сторон речь шла о взаимных поставках товаров. Так, вывоз из Советского Союза в Германию товаров составлял примерно 500 миллионов рейхсмарок. Обязательства Германии в соответствующем объеме должны были состоять прежде всего в поставках промышленных товаров, оборудования и передаче технологических процессов. Предусматривалась также поставка некоторого количества товаров военного назначения. Все это имело немаловажное значение для промышленного развития Советского Союза и для укрепления его обороноспособности.

Торговые переговоры в Москве начались в октябре 1939 года. В начале февраля 1940 года, через четыре месяца после их начала, все наиболее важные спорные вопросы, как представлялось, были урегулированы на высоком и высшем уровнях. Окончательное согласование немецкого и русского текстов в том, что касается массы не всегда существенных, но неизбежных деталей, велось теперь в головокружительном темпе. Подписание соглашения было назначено на 11 февраля 1940 года, и этот согласованный в высших инстанциях срок следовало обеспечить любой ценой.

Никогда не забуду тот день, 11 февраля 1940 года. В последнее время мы трудились и ночами, но работа все еще оставалась незаконченной. Нельзя было терять ни минуты, но частые поездки из посольства в Народный комиссариат внешней торговли отнимали немало времени. И вот почти вся наша торговая делегация вместе с необходимыми материалами и пишущими машинками разместилась в Народном комиссариате внешней торговли. Непрерывно заседали руководители обеих делегаций, народный комиссар внешней торговли СССР А.И.Микоян с советской стороны и посол Риттер и советник Шнурре – с немецкой. Сравнивая немецкий и русский тексты, они тут же решали все еще остававшиеся открытыми вопросы и возникавшие новые проблемы.

На мою долю выпала задача привести в соответствие окончательные немецкий и русский тексты соглашения, которые должны были полностью совпадать как по содержанию, так и в языковом отношении. Мне и моему советскому партнеру – он выверял немецкий текст, а я – русский – надлежало подтвердить идентичность обоих текстов. При этом, случалось, имело место различное толкование отдельных формулировок; поэтому с обеих сторон привлекались эксперты, которым было поручено устранять возникавшие в результате языковых осложнений расхождения.

В результате спешки, в которой происходила окончательная доработка сторонами текста соглашения, возникало немало языковых расхождений, по которым мы не могли договориться со своими советскими партнерами. Тогда мы вместе направлялись в соседний кабинет, где вели переговоры руководители обеих делегаций и где, в частности, находился советник Хильгер, считавшийся в нашей делегации признанным авторитетом в языковых вопросах. Здесь быстро и без особых формальностей принималось совместное решение.

Около двух часов ночи 11 февраля руководство обеих делегаций единогласно решило, что 11 февраля 1940 года закончится для нас не как обычный календарный день, в 12 часов ночи, а лишь тогда, когда будет подписано торговое соглашение. Сроки подписания изменению не подлежали. И вот в 6 часов утра договор был подписан. Таким образом, 12 февраля 1940 года для нас началось.

ПЕРЕВОД В МОСКВУ

Посол фон дер Шуленбург получил от министерства иностранных дел официальное уведомление о моем переводе на работу в германское посольство в Москве. Но поскольку большинство моих личных вещей находилось в Берлине, мне пришлось поехать туда вместе с возвращавшейся делегацией. Оставленные мной в Варшаве в связи с началом войны мебель и другие вещи из моей квартиры были перевезены в Берлин и хранились там во время моего отсутствия на складе экспедиционной фирмы. Что там уцелело и дожидалось моего возвращения, я не знал.

Поездку в Берлин я, конечно, использовал и для того, чтобы побывать в родных местах. Отпуск я провел вместе с Шарлоттой и нашим малышом в Ротбахе (теперь – Зоравина) – небольшой деревушке неподалеку от Бреслау, где мы жили у родителей жены. Шарлотта нашла в Бреслау работу. Работала она по своей профессии в одной из аптек. Тесть мой также работал в Бреслау – на почтамте. На дорогу из Ротбаха до Бреслау, если ехать поездом, требовалось 15–20 минут.

Проблемы переселения

В посольстве в Москве, как и в министерстве иностранных дел в Берлине, мне разъяснили, что о переселении в Советский Союз моей семьи можно будет говорить лишь тогда, когда я получу в советской столице собственную квартиру. Получить в Москве квартиру было тогда и для сотрудников зарубежного дипломатического представительства чрезвычайно нелегким, требовавшим немало времени делом. Поэтому я условился с Шарлоттой, что она пока при первой же возможности приедет ко мне в Москву погостить, остановившись, без больших дополнительных расходов, у меня в номере в гостинице «Националь». А как только я получу квартиру, вся семья переберется ко мне окончательно.

В Берлине я посетил еще раз Ильзу Штёбе. Ей было уже известно, что я остаюсь в Москве. Не зная, увидимся ли еще раз, мы пожелали друг другу успехов и счастья в нашей совместной борьбе.

Возвратившись в Москву, я официально представился как сотрудник посольства советнику Хильгеру и послу фон дер Шуленбургу. Здание посольства, в прошлом – небольшой особняк какого-то русского дворянина или богатого купца, давно уже стало слишком тесным для многочисленного штата сотрудников и трещало, так сказать, по всем швам. К основному зданию были добавлены еще несколько соседних домов. Мне отвели рабочее место в крыле главного здания. В небольшой комнате стояли два сдвинутых письменных стола, за одним из которых сидел секретарь посольства Ганс-Генрих Герварт фон Биттенфельд (в своих изданных в 1982 году мемуарах он называет себя Ганс фон Герварт). Он также работал в отделе торговой политики Хильгера и должен был, как он сообщил мне, вскоре вернуться в Берлин. Другой стол был предоставлен в мое распоряжение.