Последний бой - Сергей Соболев

— Да, Ваше Высочество, эту тему мы обсуждали с вами в ходе наших прошлых бесед.

— Реестры, как я понимаю, вместе с сертификатами акций вывезены за пределы России?

— Да, это так.

— Оригиналы субарендных договоров и правительственных распоряжений, а также прочие столь же важные с юридической и международной правовой точки зрения...

— Хранятся в сейфах одного из европейских банков, — поняв, к чему клонит его собеседник, сказал Голубев. — Но доступ к этим действительно важным документам сейчас затруднен.

— Гм... Ваш президент не раз говорил, что и он, и ваше правительство приветствуют иностранные инвестиции в российскую экономику.

— Боюсь, Ваше Высочество, что к нашему случаю это не относится. Кое-кому в России не понравится, что более чем четвертью акций «Ространснефти», то есть фактически блокирующим пакетом, будут на протяжении долгих лет распоряжаться офшорные компании. Кто бы за ними ни стоял... Онивозбудят еще одно «дело ЮКОСа», короче говоря, отнюдь не будут сидеть сложа руки.

— Мы способны нанять самых лучших адвокатов, — глядя чуть в сторону, сказал шейх. — Если у людей, которых мы поставим управлять этими компаниями, одним из них наверняка будете вы, господин Голубев, будут на руках веские юридические аргументы, мы, действуя через международные суды, заставим Россию в этом случае считаться и с нашими интересами.

Они немного помолчали, затем шейх, словно только сейчас заметил эту вещицу, и как будто у него самого никогда ничего похожего не было, глядя на лежащую на подлокотнике руку российского бизнесмена, статус которого пока оставался до конца не проясненным, сказал:

— Какая интересная вещь.

В апартаментах, где протекала их беседа, на какие-то мгновения повисла тишина. Шейха явно заинтересовал перстень, надетый на средний палец правой руки визитера. Это была массивная золотая печатка с платформой из платины, украшенной сплетенными меж собой — чем-то похоже на завитки арабской вязи — золотыми же буквами "В" и "Г" и ограненным бриллиантом голубого окраса примерно в семь карат. Да, вещица симпатичная, слов нет. Но, с другой стороны, по меркам местных падких на золото и камушки нуворишей — безделушка, сущий пустяк.

Что должен был сделать Голубев или любой другой человек, оказавшийся на его месте? Конечно же, немедленно снять перстень с пальца и немедленно презентовать собеседнику: вот, Ваше Высочество, он ваш, берите, какие могут быть разговоры... Хотя шейхи и эмиры здесь порядком европеизировались, но Восток есть Восток: любят здесь бакшиш, да и на цацки разные здесь до сих пор падки. Потому что, поступи человек по-другому, и... и он более никогда не переступит порог этого жилища, будь то бедная сакля или дворец самого эмира.

— Ваше Высочество, — выдержав паузу, сказал Голубев. — Я непременно подарю вам этот перстень в знак моего крайнего к вам уважения. Но вместе с остальными перстнями из той же коллекции, за которыми я намерен отправиться уже в самом скором времени.

Глава 22

Признание чекиста товарищу Верховному, или коготок увяз — всей птичке пропасть...

Сценариста доставили в балашихинскую учебку, где уже вторые сутки подряд кололи взятого ранее у «Братиславской» майора госбезопасности Трофимова, сотрудника Отдела специальных программ ФСБ.

Имеющий специальную подготовку медик, приданный двум «особистам» и спецпрокурору Нечаеву, — по прозвищу Торквемада — сначала обследовал свеженького «клиента», затем ввел ему в вену дозу «антидота», чтобы Юрий Николаевич смог поскорее прийти в себя.

После этого померил пульс, посветил фонариком-карандашом в глаза своему подопечному, проверяя зрачки и роговичный рефлекс.

Через час примерно он вернулся в медблок, куда временно поместили задержанного, но уже не один, а с двумя крепкими мужчинами. Сделал еще один укол, после которого, спустя всего несколько секунд, Юрий Николаевич довольно быстро пришел в сознание.

— Что... что происходит?! — глядя слегка замутненным взглядом на медика и двух «особистов», произнес Сценарист. — Черт... Где я? Кто вы такие?! Эй... я вас спрашиваю!

Медик удовлетворенно покивал головой: все реакции клиента не выходят за пределы нормы.

— Да что же это... — дернув правой рукой, которая была прикована цепочкой к металлической ноге кушетки, зло произнес Сценарист, который постепенно возвращал себе способность ориентироваться во времени и пространстве. — Вы кто?! Менты? Из милиции?! Где я? Больница? Эй, вы!! Да вы... вы хоть знаете, кто я такой?!

— Знаем, — сказал один из «особистов». — Поэтому вас сюда и привезли.

— Вы что... совсем страху лишились?! Где ваш начальник? Позовите старшего, я вам сказал!

— А вот мы вас к нему отведем, — с почти доброй улыбкой сказал медик. — Отстегните наручник! Не дергайтесь, товарищ, раз уж влипли, так ведите себя прилично!

Двое «особистов», держа его с двух сторон под локотки, доставили гостя в подвальное помещение, где была оборудована — в основном, конечно, сугубо для учебно-методических целей — комната для допросов.

В помещении уже находились трое человек. Один из них сидел, свесив голову со слипшимися волосами, в почти целиком металлическом кресле для допрашиваемых, вмурованном в пол примерно посредине «пыточной». И хотя Юрий Николаевич мог видеть пока лишь его затылок, да и у самого у него пока еще не до конца прояснилось в мозгах, человека этого, пришпандоренного ремнями к креслу, он узнал — майор госбезопасности Трофимов, который внезапно пропал позавчера, — или позапозавчера? — исчезнув куда-то по пути из конторы в свою городскую квартиру.

Другой мужчина, лет тридцати семи, одетый в штатское, но в наброшенном на плечи армейском бушлате без погон, стоял в противоположном от входа углу; руки его были сложены на груди, а взгляд направлен на вошедших, точнее, на самого Юрия Николаевича.

Этот человек ему был с виду знаком, да и кое-какое досье на него имелось: выходец из ГРУ, заместитель Шувалова по спецоперациям, полковник, фамилия — Заречный.

Третий мужчина сидел в кресле за массивным столом, выполненным в стиле тридцатых — сороковых годов минувшего века. На столе, кроме пепельницы, трубки и раскрытой пачки папирос «Герцеговина-Флор», стояла бронзовая, смахивающая на гриб с плоской зеленой шляпой, антикварного вида лампа. Мужчине было где-то под пятьдесят, одет в полувоенный френч, который в России уже давным-давно никто из начальства не носит.

Если бы не френч, знакомые усы и трубка, которую стоящий за столом мужчина стал у него на глазах снаряжать табаком из двух разломанных папирос, то Юрий Николаевич готов был бы поклясться, что он видит перед собой не кого иного, как спецпрокурора генерал-майора юстиции Нечаева, которому обычно поручают вести внутренние расследования в тайной иерархии отечественных спецслужб. Сценарист не только читал на него подборку материалов, собранных по линии конторы, но и иногда пересекался в прежние годы, когда сам он занимал один из лубянских кабинетов, а этот зловещий человек, который, впрочем, тогда еще не носил свою нынешнюю кличку Торквемада, возглавлял оперативно-следственную бригаду, занимавшуюся выявлением высокопоставленных — но не выше заданного уровня, естественно, — «оборотней в погонах».

Кроме вышеперечисленных лиц, в комнате для допросов незримо присутствовала еще одна личность: имеется в виду портрет Верховного за спиной у человека во френче с узнаваемыми усами и не менее узнаваемой трубкой, которую тот держал в чуть согнутой в локте руке. Да, это был портрет не нынешнего Главкома, который, как известно, не курит трубку, — и вообще не курит, — а полувоенного образца френчам предпочитает добротные, сшитые по последней моде цивильные костюмы. Это был портрет Вождя всех времен и народов — товарища Сталина Иосифа Виссарионовича.

Юрий Николаевич хотел спросить у окружающих, к чему весь этот странный маскарад и что вообще все это означает, но он, во-первых, уже сам кое-что понял, а во-вторых, его словно подморозило изнутри; в горле сразу же пересохло, язык спекся с пылающим нёбом и ссохшимися вмиг губами в единое целое, ноги стали ватными. И если бы его не поддерживали с двух сторон крепкие мужские руки, он, наверное бы, рухнул на цементный пол.

Пока мужчина во френче, похожий одновременно и на изображенного на портрете Вождя, и на спецпрокурора Нечаева, неспешно раскуривал трубку, сохраняя при этом задумчивый и какой-то даже отстраненный вид, медик достал из сумки, свисающей у него через плечо, резиновый жгут, шприц и ампулу с какой-то жидкостью, после чего ловко — остальные не успели и глазом моргнуть — наполнил шприц бесцветной жидкостью из ампулы и всадил дозу в вену прикрученному к креслу ремнями мужчине.