Колыма - Том Смит

Синявский опустился на стул по другую сторону стола, отпер выдвижной ящик и достал оттуда картонную коробку, положив ее на стол между ними. На крышке значилось: «НЕ ДЛЯ ПЕЧАТИ».

Начальник лагеря постучал по ней пальцем.

– Вам известно, что находится внутри?

Лев кивнул.

– Вы ведь шпион, верно?

Лев понял, что ему не следовало пить. Подпоить голодного заключенного – самое обычное дело, чтобы развязать ему язык. А сейчас он должен быть собранным и осторожным, как никогда. Самая большая ошибка, какую он только мог сделать, – поверить в благорасположение начальника лагеря. Входя в комнату, он намеревался назваться своим настоящим именем и поделиться подробностями карьеры Синявского, упомянув фамилии его непосредственных начальников. Но прозвучавшие слова застали его врасплох. Синявский нарушил затянувшееся молчание:

– Не надо лгать. Я знаю правду. Вы здесь для того, чтобы представить рапорт о ходе реформ. Как и ваш друг.

Сердце замерло у Льва в груди.

– Мой друг?

– Я готов к переменам, а вот многие другие – нет.

– Что вам известно о моем друге?

– Они ищут вас, те два охранника, что прибыли вчера вечером. Они убеждены, что сюда прибыли не один, а несколько человек, чтобы шпионить за ними.

– Что с ним случилось?

– С вашим другом? Они убили его.

Пальцы Льва, сжимавшие края жестяной кружки, разжались, но он не дал ей упасть на пол. Тем не менее силы покинули его: плечи безвольно поникли, и он уронил голову на грудь, тупо глядя себе под ноги. Начальник лагеря продолжал:

– Боюсь, они убьют и вас тоже. Когда вы крикнули, что знаете о секретном докладе, вы выдали себя с головой. Они не позволят вам уехать отсюда. Вы сами видели, мне было трудно даже остаться с вами наедине.

Лев покачал головой. Они с Тимуром сумели уцелеть в самых невероятных и смертельно опасных ситуациях. Нет, он не мог погибнуть. Произошла какая-то ошибка. Лев выпрямился на стуле.

– Он не мог погибнуть.

– Человек, о котором я говорю, приплыл на борту «Старого большевика». Он должен был прибыть сюда и стать моим заместителем. Такова была, в общих чертах, его легенда. Его отправили сюда, чтобы составить рапорт. Он сам признал это. По его словам, он должен был оценить нас и нашу работу. Поэтому его и убили. Они не желают, чтобы их судили, и никогда не допустят этого.

Очевидно, Тимур выдумал эту историю, чтобы добраться до лагеря и выручить его. Он не должен был просить Тимура о помощи. Стремление спасти Зою во что бы то ни стало настолько захватило его, что он лишь мельком подумал об опасности, которая может грозить Тимуру. Он счел ее незначительной, полностью уверенный в успехе своего плана и собственных силах. Он разрушил любящую семью друга в попытке воссоединить свою, которую и назвать-то таковой было нельзя, и в погоне за привязанностью Зои погубил чужое счастье. Он заплакал, начиная осознавать, что Тимур, его друг, его единственный друг, человек, которого обожали жена и сыновья, верный и преданный, человек, которого Лев очень любил, – этот человек погиб.

Когда Лев наконец поднял голову, то увидел, что Жорес Синявский тоже плачет. Лев с недоверием уставился на его покрасневшие глаза и блестящие от слез щеки, покрытые мелкими морщинками, спрашивая себя, как может человек, строивший железную дорогу на костях невинных людей, сожалеть о смерти того, кого он даже не знал, за чью смерть он не нес ответственности. Наверное, он оплакивал гибель тех, кто умер раньше, каждой жертвы, погибшей от холода или зноя, пока он покуривал сигарету, радуясь тому, что выполнил свою норму. Лев вытер глаза, вспомнив, с каким презрением отозвался о его слезах Лазарь. Священник был прав. Слезы не представляют никакой ценности. Он был обязан Тимуру намного большим. Если он не сумеет выжить, то жена и сыновья Тимура никогда не узнают, как он погиб, а у самого Льва не будет возможности попросить у них прощения.

Охранники намеревались сделать так, чтобы он не вернулся обратно в Москву. Они защищали свою свободу. А Лев был шпионом, которого одинаково ненавидели обе стороны – заключенные и охранники, – и он остался в полном одиночестве, если не считать начальника лагеря, который, кажется, начал сходить с ума от осознания собственной вины. В лучшем случае тот был ненадежным союзником, к тому же утратившим контроль над лагерем. А охранники, словно волки, кружили вокруг административного барака, ожидая его появления.

Окинув взглядом кабинет и лихорадочно обдумывая пути спасения, Лев заметил на столе пульт управления местной системой трансляции. Он был соединен с громкоговорителями, развешанными по территории зоны.

– Вы можете отсюда обратиться ко всему лагерю?

– Могу.

Лев встал, до краев наполнил жестяную кружку теплым янтарным алкоголем и протянул ее собеседнику.

– Выпейте со мной.

– Но…

– Давайте выпьем в память о моем друге.

Начальник лагеря проглотил содержимое одним глотком. Лев вновь наполнил его кружку.

– Выпьем в память о всех тех, кто умер здесь.

Синявский кивнул и выпил. Лев снова наполнил посуду.

– И за все невинные смерти в нашей стране.

Начальник лагеря проглотил содержимое кружки и вытер губы. Лев ткнул пальцем в систему трансляции.

– Включайте.

Тот же день

В столовой Лазарь обдумывал решение Льва сдаться на милость начальника лагеря. Жорес Синявский, недавно раскаявшийся в собственной жестокости, и впрямь мог спасти его. Остальные же заключенные, лишившись возможности вершить правосудие, пребывали в ярости. Они уже планировали и третью пытку, и четвертую, и пятую, с нетерпением ожидая ночи, когда Лев будет страдать так же, как страдали они, когда они увидят на его лице боль, которую испытывали сами, и когда он станет умолять их о пощаде, а они получат долгожданный шанс сказать ему:

– Нет.

Но рассказ Льва о его жене – Анисье – не давал Лазарю покоя. Правда, воры в бараке заверили его, что женщина, некогда певшая гимны и готовившая еду, никогда не сможет возвыситься до роли главаря собственной банды. Значит, Лев солгал вновь. Но на сей раз ему не удастся одурачить Лазаря.

Динамики снаружи затрещали статическими разрядами. Хотя то был всего лишь шум помех, но это вмешательство в дневной распорядок, который оставался строгим и неизменным, заставило Лазаря невольно поморщиться. Встав из-за стола, за которым завтракали заключенные, он отворил дверь.

Громкоговорители, которые использовались редко, висели на столбах, по одному у каждого жилого барака, и еще один находился в административной части зоны, неподалеку от кухни и столовой. Вокруг него столпилась кучка любопытствующих заключенных, включая Георгия, который обычно не отходил от Лазаря ни на шаг. Все смотрели на ближайший динамик, перекосившийся и потрепанный ветрами и непогодой. Вокруг столба вился провод, сбегая на промерзшую землю, по которой он и тянулся к командирскому бараку. Вновь послышался треск помех, сменившийся голосом начальника лагеря, в котором явственно звучала неуверенность:

– Секретный доклад…

Он помолчал, а потом заговорил вновь, на это раз громче:

– Секретный доклад на ХХ съезде Коммунистической партии Советского Союза. Закрытое заседание. 25 февраля 1956 года. Докладчик – Никита Сергеевич Хрущев, Первый секретарь Коммунистической партии Советского Союза.

Лазарь спустился по ступенькам и направился к громкоговорителю. Охранники, занимавшиеся своими делами, замерли в недоумении. Спустя мгновение они стали тревожно перешептываться – намерения их начальника явно стали для них неприятным сюрпризом. Несколько человек быстро зашагали в сторону административного барака. А начальник тем временем громко продолжал читать текст доклада. Чем дольше он читал, тем взволнованнее становились охранники.

– «…того, что имело место при жизни Сталина, который допускал грубое насилие над всем, что не только противоречило ему, но что казалось ему, при его капризности и деспотичности, противоречащим его установкам…»

Охранники, толпясь и толкаясь, взбежали по ступенькам и стали барабанить в дверь, окликая своего начальника и желая убедиться, что он не действует по принуждению. Один даже выкрикнул в простоте душевной:

– Он не взял вас в заложники?

Дверь оставалась запертой. Впрочем, Лазарю почему-то не верилось, что начальник лагеря читает текст не по собственной воле. Голос его обрел звучность и уверенность, он явно вжился в роль и вошел во вкус.

– «Сталин ввел понятие “враг народа”. Этот термин давал возможность всякого, кто в чем-то не согласен со Сталиным, подвергнуть самым жестоким репрессиям, с нарушением всяких норм революционной законности…»

Запрокинув голову и приоткрыв от изумления рот, Лазарь уставился на динамик с таким видом, словно стал свидетелем божественного чуда.

Заключенные, все до единого, вскочили из-за столов, оставив завтрак или прихватив с собой миски, и столпились вокруг ближайшего громкоговорителя. Их лица были обращены к динамику. Люди, забыв обо всем, вслушивались в жестяной голос начальника лагеря. Звучала критика в адрес государства. В адрес Сталина. Еще никогда в жизни Лазарь не слышал ничего подобного, во всяком случае в такой форме – это был не настороженный шепот, которым обменивались муж с женой в постели или двое заключенных на соседних нарах. Это были слова их руководителя, слова, громко прозвучавшие на съезде партии и растиражированные по всей стране.