Колыма - Том Смит

Фраерша коснулась лица Раисы.

– Вот, значит, почему ты вышла за него замуж? Ты почувствовала, как отчаянно он хочет, чтобы его полюбили. Он бы с радостью ухватился за возможность стать отцом твоего ребенка. И ты дала ему эту возможность. Ты решила забрать сына из детского дома.

– Нет, я знала, что мой ребенок умер еще до того, как я встретила Льва. Я вернулась в детский дом сразу же, как только достаточно окрепла, как только обрела дом и поняла, что снова могу быть матерью. Но мне сказали, что мой сын умер от тифа.

– Так почему же ты вышла замуж за Льва? Что заставило тебя сказать ему «да»?

– Поскольку я отдала своего сына, чтобы выжить, то не сочла особенной жертвой замужество с мужчиной, которого боялась, а не любила.

Фраерша наклонилась и поцеловала Раису. Отстранившись, она сказала:

– Я чувствую твою любовь к нему. И ненависть ко мне…

– Ты отняла у меня ребенка.

Фраерша встала и пошла к двери, застегивая на ходу рубашку.

– Она – не твой ребенок. Ты так сильно любишь Льва, что не оставляешь мне выбора. Именно твоя любовь позволяет ему жить в мире с собой. Он совершил неслыханные преступления, но, несмотря на это, он любит и любим. Он убивал, но он любим. И любим женщиной, которой восхищался бы любой мужчина, которой восхищаюсь и я. Твоя любовь дарует ему прощение. Она стала для него искуплением.

Фраерша застегнула китель и надела фуражку.

– Перед тем как прийти к тебе, я разговаривала с Зоей. Я хотела узнать, как ей жилось в этом фальшивом подобии семьи. Она – умная девочка, но у нее ранена душа, и она запуталась. Зоя мне очень нравится. Она рассказала мне о том, что предлагала тебе решение – оставить Льва, и тогда она была бы счастлива.

Раиса пришла в смятение. Она-то думала, что Зоя – заложница. Но, оказывается, девочка доверилась Фраерше, рассказала ей о Раисе и вооружила их врага всеми тайнами, которые та хотела узнать. Фраерша продолжала:

– Я очень удивлена тем, что ты настолько жестоко отвергла ее просьбу, заявив в ответ, что любишь Льва. А между тем, девочка настолько запуталась в своих чувствах, что часто по ночам брала на твоей кухне нож и стояла с ним в руках над Львом, пока он спал, собираясь перерезать ему горло.

Раиса растерялась окончательно. Она не понимала, о чем говорит Фраерша, – какой еще нож? С ножом в руках над Львом? После нескольких неудачных попыток Фраерша наконец нащупала ее слабое место – ложь, тайну. Женщина улыбнулась.

– Похоже, кое о чем Лев тебе все-таки не рассказывал. Это правда, Зоя и впрямь стояла по ночам у его кровати, сжимая в руке нож. Лев застал ее врасплох. И он ничего не сказал тебе?

Все фрагменты головоломки встали на свои места. Когда Раиса нашла Льва, погруженного в тяжкие раздумья за столом, он думал вовсе не о Николае, а о Зое. Она еще спросила его, что случилось. А он сказал, что ничего. Он солгал ей.

Фраерша почувствовала себя хозяйкой положения.

– Помни об этом и хорошенько подумай над тем, что я тебе скажу. Я повторю предложение, сделанное тебе Зоей. Я верну тебе девочку целой и невредимой. Но взамен ты пообещаешь, что вы, все трое, больше никогда не увидитесь со Львом. Последние три года перед тобой стояла дилемма – любить девочек иди любить Льва. Пришло время сделать окончательный выбор, Раиса.

Колыма. Лагерь № 57

Тот же день

Лев едва мог стоять на ногах, не говоря уже о том, чтобы копать. Он работал в траншее трехметровой глубины, и его кирка бессильно звенела, ударяясь о застывшую землю. Заключенные разожгли огромные костры, похожие на погребальные, на которых хоронили павших героев древности, и те медленно отогревали скованную вечной мерзлотой почву. Но Лев находился далеко от них – бригадир специально отрядил его сюда, в самый дальний и насквозь промерзший угол золотого рудника, в самую неразработанную траншею, где, даже будь он полон сил, Лев не смог бы выполнить норму, добыв минимальное количество породы, и получить за это стандартную пайку.

Ноги у него подгибались от боли и усталости. Покрытые синевато-багровыми пятнами, коленные чашечки распухли и ныли, утонув в пузырях суставной жидкости. Прошлой ночью его заставили встать на колени, после чего связали руки за спиной, приподняли лодыжки и привязали их к кистям, так что вес его тела пришелся как раз на коленные чашечки. Чтобы он не упал, его привязали к стойке нар. В таком положении он простоял много часов, будучи не в силах пошевелиться и облегчить страдания: кожа на ногах натянулась, а кости терлись о дерево, сдирая кожу. Любая попытка переменить положение вызывала у него сдавленный крик, который не слышал никто, кроме него, – во рту у него торчал кляп. Заключенные спали, а он стоял на коленях, грызя зубами, словно обезумевшая лошадь, грязную и вонючую тряпку, которой зэки предварительно протерли свои язвы и нарывы. И пока под крышей барака раздавался храп, лишь один заключенный бодрствовал вместе с ним – Лазарь. Он следил за Львом всю ночь напролет, вынимая тряпку у него изо рта, когда его тошнило, и вновь завязывая ее, когда рвота заканчивалась, словно любящий отец, ухаживающий за больным сыном. Сыном, которому следовало преподать урок.

На рассвете Льва привели в чувство, окатив его ледяной водой. Когда его развязали и вынули изо рта кляп, он повалился на пол, не чувствуя ног, – ему казалось, будто их ампутировали ниже колен. Только через несколько минут, наполненных мучительной болью, он смог разогнуть их, а спустя еще некоторое время с величайшим трудом поднялся, прихрамывая и постарев на добрую сотню лет. Заключенные позволили ему позавтракать; он сел за стол и дрожащими руками поднес пайку ко рту. Они хотели, чтобы он остался жив. Они хотели, чтобы он страдал. Как путник, бредущий по пустыне, мечтает об оазисе, так и Лев мог думать только о Тимуре. Трепещущий, словно мираж, образ друга стоял у него перед глазами. Поскольку выехать из Магадана ночью было нельзя, то его спаситель мог прибыть только с наступлением вечера.

Трясущимися от усталости руками Лев поднял над головой кирку, но тут ноги его подогнулись, и он упал лицом вперед, ударившись распухшими коленями о мерзлую землю. При ударе пузыри лопнули, как переспелые фрукты. Он распахнул рот в безмолвном крике, а из глаз хлынули слезы. Скорчившись на дне канавы, Лев перевернулся на бок и подобрал ноги, давая коленям передохнуть. Невероятная усталость заглушила даже инстинкт самосохранения. На краткий миг он уже готов был закрыть глаза и провалиться в сон. Здесь, на таком холоде, он бы уже не проснулся.

Но вспомнив Зою, Раису и Елену, вспомнив свою семью, он сел и, упираясь ладонями в землю, медленно выпрямился. Кто-то схватил его за шиворот, вздергивая на ноги, и прошипел в самое ухо:

– Никакого отдыха, чекист!

Никакого отдыха и никакой пощады – таков был вердикт Лазаря. И приговор этот рьяно и со всем пылом приводился в исполнение. Голос, прозвучавший у Льва над ухом, принадлежал не охраннику, а товарищу по несчастью, собрату-заключенному, бригадиру, который из чувства личной ненависти отказывался дать Льву хотя бы минуту передышки, когда он не будет страдать от боли и усталости или того и другого вместе. Лев не арестовывал этого человека или членов его семьи. Она даже не знал, как его зовут. Но это не имело значения. Он превратился в талисман для каждого зэка, олицетворяя собой несправедливость. Он был чекистом, его воспринимали только в этом качестве, и потому ненависть каждого узника к нему была личной.

Прозвенел колокол. Зэки побросали инструменты. Лев пережил свой первый трудовой день на руднике, но это испытание не шло ни в какое сравнение с тем, что ожидало его ночью: вторая из множества невообразимых пыток. Он с трудом выбрался по откосу из траншеи и заковылял вслед за остальными. Его поддерживала лишь надежда на появление Тимура.

Когда они вернулись в лагерь, тусклый дневной свет, сочившийся сквозь сплошную облачную пелену, уже угасал. Лев вдруг увидел, как в темноте на равнине вспыхнули фары грузовика. Два желтых глаза, похожие на далеких светлячков. Если бы не боль в коленях, Лев пал бы ниц перед милосердным Богом и заплакал бы от умиления. Подталкиваемый охранниками, которые пинали и проклинали его только тогда, когда этого не мог слышать их перестроившийся начальник, Лев вместе с другими зэками ввалился на территорию зоны, то и дело оглядываясь назад, на грузовик, который подъезжал все ближе. Едва сдерживаясь, чтобы не закричать, с дрожащими губами, он вернулся в барак. Больше не будет пыток, которые для него уготовили зэки, он спасен. Он встал у окна, прижавшись лицом к стеклу, словно мальчик из бедной семьи у витрины кондитерского магазина. Грузовик въехал в лагерь. Из кабины выпрыгнул охранник, затем показался и водитель. Лев ждал, вцепившись в оконную раму. Тимур должен быть с ними, может, он сидит на заднем сиденье. Шли минуты, а из грузовика больше никто не выходил. Он продолжал смотреть в окно, пока отчаяние не захлестнуло его с головой, пока он сознавал, что как бы долго он ни пожирал взглядом грузовик, оттуда больше никто не выйдет.