От Крыма до Рима(Во славу земли русской) - Иван ФИРСОВ

— Какой же вред вам причиняет вооруженный нейтралитет, или, лучше сказать, вооруженный нулитет?

Харрис замешкался, глядя на лукаво улыбающую­ся императрицу, и беседа пошла совсем по иному фар­ватеру, чем предполагал посол…

Адмирал Грейг отличился при Чесме, пользовался особым доверием императрицы, участвовал в похище­нии из Ливорно соперницы Екатерины, княжны Тара­кановой. Как-то вступился за соплеменников.

— Матушка, в прошлой войне корсар Каччиони поступал в море так же, как нынче английские крейсе­ры обходятся с кораблями чужими. Однако ты Каччи­они благоволила, чин дала. Противоречие в твоих дей­ствиях.

Екатерина нахмурилась:

— А ты, адмирал, не путай грека с королем англий­ским.

Декларация была хороша, но пока только на бума­ге. Требовалось подкрепить ее силой.

Один из авторов Декларации, вице-президент Ад-миралтейств-коллегии Чернышев, докладывал импе­ратрице свои соображения:

— Нынче, ваше величество, на Севере, у Норд-Ка­па, Хметевский крейсирует. Вскоре направим в Атлан­тику к Лиссабону эскадру контр-адмирала Сухотина, видимо, по весне, надобно корабли в порядок привести, рангоут погнил, такелаж пообветшал. Казна скупится.

Не переносила Екатерина «худые» вести, нахохли­лась, поджала губы.

— На такое дело сыщем. Кстати, Иван Григорье­вич, яхты наши на Неве тоже не ахти выглядят, без хо­зяйского присмотра.

Чернышев давно не заглядывал на «царскую» фло­тилию, виновато улыбнулся, слегка поклонился:

— Поправим сие, ваше величество, без промедле­ния.

На следующий день об этом граф заговорил первым делом в Адмиралтейств-коллегий.

Обычно офицеров на придворные яхты, «Екатери­на» и «Штандарт», подбирали тщательно. Ценились не столько морская выучка и знание дела, сколько внеш­ний вид, покладистость и умение угождать прихотям не только особ императорской семьи, но и их многочис­ленной свиты: капризным фрейлинам, высокомерным камергерам. В обращении с офицерами они вели себя довольно развязно и чванливо.

Правда, сейчас командиру отряда яхт надлежало быстро навести на яхтах флотский порядок и лоск, под­тянуть выучку экипажей до совершенства. А времени было в обрез, хотя вероятность морских прогулок уменьшалась с каждым днем. Летняя пора подходила к концу.

И вновь нашелся вице-адмирал Алексей Сенявин:

— Лучше чем капитан-лейтенант Федор Ушаков несыщем. Оный только что возвернулся с перевалки ко­рабельного леса. По сию пору не определен на долж­ность.

Адмиралам уже была знакома эта фамилия, и сам Чернышев помнил его исполнительность по рапортам Козлянинова.

— Добро. Пускай наведет порядок на яхтах, а по осени возвратим его на эскадру.

Ушаков воспринял новое назначение с плохо скры­ваемой неприязнью. «Суют туда-сюда, будто я токмо для латания их прорех и способен».

Чувствуя недовольство Ушакова, Сенявин его обна­дежил:

— Ступай, Федор Федорович, без обиды. Наведешь на яхтах правильную службу и шхиперское хозяйство приведешь в божеское состояние, а там по осени и в Кронштадт возвернешься.

Раньше Ушаков изредка, когда бывал в Адмирал­тействе, бегло примечал императорские яхты, торчав­шие у причалов Зимнего дворца. Лакированные мач­ты, реи, фальшборта сверкали на солнце. Раззолочен­ные кормовые надстройки отливали позолотой. В авгу­сте небо закрыло тучами, то и дело моросило. Но Уша­ков, как обычно, по своей методе споро навел порядок, заставил бегать не только матросов, а и офицеров, равных себе по чину. Те шушукались: «Не к масти ко­зырь». Спустя месяц Чернышев наведался на яхты и остался доволен.

В середине сентября сбылась давняя мечта: Ушаков был назначен командиром 64-пушечного линейного ко­рабля «Виктор» в эскадре контр-адмирала Сухотина, знакомца по Азовской флотилии.

* * *

После Масленицы контр-адмирала Якова Сухотина спешно вызвали из Кронштадта в Адмиралтейств-кол-легию. Затребовал вице-президент коллегии Иван Чер­нышев.

«Стало быть, что-либо безотлагательное, — размы­шлял в пути Сухотин. — Эскадра в Кронштадте льдом скованная. Их светлость граф надумал что-то. Опять же два десятка лет состоит наставником наследника престола, имеет доступ к императрице…»

— Ведомо тебе, Яков Филиппович, — начал разго­вор Чернышев, — о Декларации нашей по нейтралите­ту. — Сухотин молча кивнул головой. — Знаешь ты и о наших экспедициях прошлыми годами Хметевского к Норд-Капу, Палибина в Атлантику. — Чернышев по­дозвал Сухотина к развешанной на стене карте: — Пове­лением ея величества нынче весной поведешь эскадру из Кронштадта в Ливорно. Состав кораблей и фрегатов получишь в секретной инструкции. Среди прочих включен и «Виктор» под началом Ушакова. Смышле­ный, расторопный, самостоятельный капитан. Да ты не хуже меня знаешь, подмогой тебе будет… Кстати, в Ли­ворно возможно к вам пожалует инкогнито царствен­ная особа. Ежели сбудется, дадут знать своевременно…

Чернышев не договаривал, а Сухотин не смел до­мысливать. Иван Григорьевич нет-нет да и общался по старой дружбе с Никитой Паниным, самым близким человеком цесаревича Павла.

В последние годы Екатерина исподволь начала отст­ранять Панина от наследника. Она и раньше недолюб­ливала Панина, а Безбородко давно мечтал свалить его. Последнее время Павел начал впадать в мистику. С тех пор как в Петербург наведался Фридрих Вильгельм, наследник прусского трона, в поведении цесаревича окружающие стали замечать странности. Только близ­кие знали, что прусский принц заронил в слабую душу Павла смятение. Кроме земной жизни, оказалось, су­ществует иная, доступная лишь духам избранным… Постепенно погружался он во мрак масонских тайн…

Как-то митрополит Платон правил службу в Петро­павловском соборе, в день поминовения павших на мо­рях. По ритуалу присутствовали все адмиралы, во гла­ве с генерал-адмиралом Павлом. Неподалеку стоял и Чернышев. Гремели барабаны, над гробницей Петра Великого склонились знамена турецкие, шведские…

«Восстань же и насладися плодами трудов сво­их! — При этих словах гардемарины забросали гроб­ницу Петра I знаменами вражеских кораблей. — Флот российский уже на море Медитеранском, он во стра­нах Востока, Ближнего и Дальнего, он плывет у бере­гов Америки… Услышь ты нас! — воззвал Пла­тон. — Слышишь ли? — спросил и, склоняясь, при­слушался: нет ли ответа? — Мы тебе возвещаем о по­двигах наших…»

Проповедь Платона магически подействовала. Ад­миралы закрыли лица ладонями, а Павел схватил за руку своего ближайшего друга, князя Куракина, и про­хрипел:

— Мне страшно, князь! Будто и впрямь знамена ту­рецкие зашевелились… Не подымится ли он из праха?

Проповедь закончилась, а бывший гетман Кирил­ла Разумовский с хохлацким юмором произнес впол­голоса:

— И чего вин Петра кличе да кличе? Вин як встане, так усим нам розог достанется…

В тот же вечер Павел засиделся допоздна с Кураки­ным, решили прогуляться по ночному городу. Завывал ветер, раскачивая фонари на пустынных улицах, све­тила яркая луна.

—   Ни души, какой мертвый город, — сказал Кура­кин.

—   А вон там кто-то стоит, — шепнул Павел. Ему показалось, из глубины темного подъезда вышел высо­кий человек, закутанный в плащ, и зашагал рядом с цесаревичем.

«Мне казалось, — вспоминал потом Павел, — что ноги его, ступая по плитам тротуара, производили странный звук, будто камень ударялся о камень… Я ощутил ледяной холод в левом боку со стороны не­знакомца».

—    Ты не слышишь, князь, он шагает рядом? Куракин недоуменно пожал плечами:

—    Плещут волны, скрипят фонари.

—    Да вот же он! — закричал Павел в ужасе. Куракин расхохотался:

— Мы прижались к самой стене, никто не протис­нется.

«Я протянул руку и нащупал камень, — рассказы­вал Павел. — Но все-таки незнакомец был тут и шел со мною шаг в шаг, а звуки его шагов, как удары молота, раздавались по тротуару… под его шляпой блеснули такие блестящие глаза, каких я не видывал никогда прежде…»

Павел пустился бежать прочь, Куракин схватил це­саревича, прижав к себе:

— Успокойтесь, ваше величество, уверяю вас все­ми святыми, что на этой улице нас только двое…

Они пошли к Сенату, цесаревича трясло.

«Наконец мы пришли к большой площади между мостом через Неву и зданием Сената. Незнакомец на­правился к тому месту, где возвышался монумент Пет­ру Великому».

Здесь таинственный незнакомец сказал цесаревичу, что они якобы увидятся еще раз.

«При этом шляпа его поднялась как бы сама собой, и моим глазам представился орлиный взор, смуглый лоб и строгая улыбка моего прадеда… Когда я пришел в себя от страха и удивления, его уже не было передо мной».

Как и прежде, сияла луна, на ступени набережной выплескивались лениво невские волны… Заканчивая свой рассказ, Павел подумал: «Меня так же, как и от­ца, спровадят на тот свет, а следом и моих потом­ков — детей, внуков…»