От Крыма до Рима(Во славу земли русской) - Иван ФИРСОВ

Без малого три месяца сновал «Проворный» меж­ду Кронштадтским рейдом и Ревельской гаванью. Становился на якорь лишь тогда, когда кончалась провизия или надо было налиться водой. Плавал Ушаков по всему морю: искал непогоду, штормы, шквалы, крепкий ветер, крутую волну. Фрегат над­лежало проверить на стойкость в самых суровых ус­ловиях коварной морской стихии. Поставленную пе­ред ним задачу Ушаков исполнил с лихвой, о чем подробно рапортовал Адмиралтейств-коллегий. «О мо­реходных качествах фрегата «Проворный»… во вре­мя вояжа примечено: фрегат имеет лучший ход, на­ходясь в грузу: ахтерштевень… форштевень… диф­ференту на корму… средние пушечные порты были от воды… мачты имели наклонность на корму: грот… фок… бизань… стеньги прямо на них, ванты и форду-ны в тугости. При оном во все умеренные и против­ные ветры без волнения довольно невалок, а во время волнения имеет великую качку с боку на бок. Приме­чается ж что во оном фрегате груза нужно иметь не­сколько больше, также для укрепления стеньгов, сверх положенных — бакштоки. Для лучшего ж ходу на фордевинд и при всех способных ветрах нужно иметь брамсели и лиселя. Течи подводной, частью во всю кампанию не имел, кроме, как на одну четверть, а в крепкие ветры в половину дюйма в сутки». Из ра­порта следовало, что «Проворный» полностью оправ­дывал свое название в схватках с морем…

Наступила осень, Ушаков ожидал назначения в Пе­тербургской корабельной команде. Как-то встретился со своим бывшим начальником, Козляниновым. Разго­ворились о службе, а Козлянинов вдруг вспомнил о чем-то, растянул губы в улыбке:

—    Читываешь «Ведомости»?

—    Давненько не держал в руках. То в море, а последний месяц отчет сочинял о «Проворном» и «Мар­ке» адмиралтейцам. Они за бумагу держатся, будто за якорь. Фрегаты сии будут, видимо, в серию пускать, а перед казной все расписать потребно. А в чем дело?

—    Хм, — кашлянул, ухмыляясь, Козлянинов, — помнишь ту кралю, что в Кале к тебе на «Святой Па­вел» захаживала?

—    Как не помнить аглицкую вертихвостку, — по­жимая плечами, с полным безразличием ответил Фе­дор, — оная дюкеса, сколь помню, по петербургским салонам шастала.

— Вот-вот, — подхватил Козлянинов. — Так оная этим летом сызнова в Петербург наведалась, не слы­хивал?

Взглянув на бывшего сослуживца, Козлянинов лука­во усмехнулся, зная наперед, что Ушаков наверняка об этой истории не слышал ровным счетом ничего. За два года совместной службы на Средиземном море Тимофей Гаврилович успел и присмотреться, и прознать суть ха­рактера своего подопечного, неординарного по складу и нраву офицера. Во время перехода из Кронштадта в Ливорно, за два первых месяца плавания на «Северном Орле», в шторм ли, при миновании опасных мест, дове­рял ему корабль, надеясь, что все будет в порядке. Отли­чали его превосходная морская выучка, глубокое знание дела, несмотря на кажущуюся неторопливость, реши­мость, мгновенная реакция в непредвиденных случаях, часто происходящих на море. В обращении с низшими служителями, матросами, был строг до крайности, но без обычного для большинства офицеров мордобоя. Никогда не поступался совестью, слыл бессребреником, жил скромно, но не скупо. Из среды офицеров выделял­ся некоторой замкнутостью и одной странностью. На стоянках на рейде или у причала редко сходил на бе­рег, разве чтобы прогуляться, в тавернах хмельного в рот не брал, а злачные места обходил стороной. Зави­дев гулящих девиц, переходил на другую сторону ули­цы, а иногда и попросту шарахался в сторону. За глаза офицеры-сослуживцы называли его «схимником»… Еще присуще было ему довольно редкое среди флотских офицеров пристрастие к музыке. Будучи на берегу, за­держивался возле каждого уличного музыканта, бросал обязательно ему монеты. Заслышав звуки неприхотли­вого оркестра, направлялся туда и мог час-другой про­стоять возле него, наслаждаясь даже незамысловатой музыкой. Частенько в погожие воскресные дни из рас­пахнутого настежь оконца его каюты доносились мело­дичные звуки флейты. В эти моменты обычно смолкали балагуры на баке у фитиля. Видимо, звучавшие непри­хотливые мотивы как-то завораживали на время души матросов, невольно забывались служебные невзгоды, притуплялись земные страсти, а быть может, и вспоми­налась родимая сторонка… Наверное, и сам Ушаков в это время испытывал усладу, забываясь и отвлекаясь от суровых будней морской жизни…

Ожидая ответа от бывшего сослуживца о заезжей англичанке, Козлянинов почти угадал.

—    Откровенно, Тимофей Гаврилович, не ведаю. Все лето в морях, не успел с «Виктором» стать на якорь, ос­мотреться, как начальство из коллегии отослало на «Проворный», ходовые качества испытать. А с какой стати сия примадонна в Петербурге объявилась?

—    Ты, по всей видимости, не наслышан о полков­нике Гарновском?

—    Нет, почему же, оный с князем Потемкиным прошлой осенью гостили мимолетно на «Штандарте», в мою бытность там.

—    Тем лучше, — продолжал Козлянинов, — дюкеса сия всю Европу проскакала, дабы помиловаться с ним. Но нынче ей не повезло. Гарновский где-то в Новороссии с князем Потемкиным, то ли в Яссах. Обжи­вают земли приобретенные. Государыня ей тоже в при­еме отказала по какой-то немилости, нынче не ко двору пришлась и укатила восвояси.

—    Бог с ней, с дюкесой, Тимофей Гаврилович, не завидую я ей, порхает будто мотылек. — Как-то рав­нодушно, без тени неприязни произнес Ушаков, и в го­лосе его даже проскользнули нотки сочувст­вия. — Каждый человек питает надежду отыскать луч­шую долю в своей бренной жизни. Наиглавное, на мой взгляд, не прожить бы впустую на этом свете. А что эта дюкеса или, как там ее, графиня? Родину покинула в посрамлении, к Франции вроде бы не пристала, ски­тается по Европе ради беспутства. Что после себя оста­вит? Разве что мошну, бесчестьем нажитую?

КАПИТАН ПОУЧАЕТ АДМИРАЛОВ

Близость к верховной власти державы частенько чревата неожиданными поворотами в судьбах людей, ри­скнувших соприкоснуться с ней интимно. Екатерина II никогда не скрывала от близкого окружения, что бра­вые гвардейцы братья Орловы являлись главными дей­ствующими лицами и исполнителями заговора 28 июля 1762 года. Заводилой и верховодом среди них был гру­боватый верзила Алексей. Высокий, статный красавец, второй по старшинству из братьев, Григорий за три года до переворота уже «состоял» фаворитом у великой кня­гини. Екатерина впоследствии несколько преувеличи­вала, когда говорила, что «его страсть ко мне ни для ко­го не была секретом». Так или иначе, но незадолго до переворота, на Пасху 1762 года, от их связи на свет по­явился мальчик, которого назвали Алексеем, в честь любимого брата Григория. Младенца отдали на воспи­тание обер-камердинеру великой княгини Василию Шкурину. Мальчик, Алексей Григорьевич, в будущем стал графом, родоначальником рода Бобринских.

В день коронации на братьев Орловых пролился «золотой дождь» — поместья, крепостные крестьяне, деньги, ордена, графские титулы.

Граф Григорий Орлов надолго стал первым вельмо­жей, его кресло стояло рядом с троном императрицы. Со временем, имея дюжину разных титулов, Григорий начал влиять на внешнюю политику державы. Первым замыслил послать русскую эскадру в Средиземное мо­ре, Чесма прославила его брата Алексея. Он же горячо отстаивал поход на Константинополь во время войны с турками, выступал ярым противником раздела Поль­ши и здесь споткнулся, назвав сторонников раздела из­менниками.

После срыва мирных переговоров с турками, на бла­гоприятный исход которых рассчитывала Екатерина II, Григорий поспешил в столицу. На пути, в предместьях Петербурга, дорогу ему преградил полицмейстер, ба­рон Корф.

— Ее величество не может принять вас в Петербур­ге. Велено вам отправиться в Царское Село.

Довольно продолжительный «союз» сердец бравого генерал-фельдцейхмейстера и императрицы на этом за­кончился.

Но любвеобильная императрица, как и прежде, не скучала. В ее покоях обосновался очередной любов­ник, правда ненадолго. Им стал безвестный ранее, слу­чайно назначенный в Царское Село начальником кара­ула поручик Васильчиков. В ту пору в альковах импе­ратрицы все чаще появлялся моложавый генерал-по­ручик Григорий Потемкин, отозванный из армии. Ле­том 1775 года на торжествах в Москве, по случаю мира с Турцией, подле трона императрицы красовался гене­рал-адъютант, вице-президент Военной коллегии и разных орденов кавалер Григорий Потемкин. Он-то надолго обрел расположение и доверие императрицы, до конца своих дней. Довольно много вольного и даже непристойного позволял себе новоявленный фаворит с людьми светского общества, невзирая на чины и зва­ния. Все сходило с рук Гришеньке. Но, исполняя пору­чения императрицы, горел в деле. В отличие от своего тезки, Орлова, обладал несомненно талантом предвиде­ния и отменного администратора.