Блокада - Анатолий Андреевич Даров

– Нет. Наш дальше, за поворотом шоссе. И не забудь: красные ставни.

Вскоре обстрел прекратился. По мосту прошло два десятка танков, колонна автомашин и несколько пешеходов.

Подойдя к мосту, Саша гордо посмотрел в сторону фронта, поднял руку и звонко скомандовал:

– Вперед! За капусту! За Ста… – и поперхнулся.

– Богохульник. Опять хлебнул? Покажи-ка бутылку. Что же для капусты… – Дмитрий не успел договорить. Над головой с оглушительным шипением пронеслась масса раскаленного воздуха. Падая, он подумал, что ему оторвало голову. Сашу отбросило к перилам. Он поднялся, отряхнулся от ледяных осколков – ими засыпало весь мост – и перекрестился:

– Прости мне, Родина, этот цинизм: капусту и прочее… Ты простишь, я знаю. Родина все прощает своим блудным сынам, если они ее любят. Митька, ты встанешь сегодня или нет?

Дмитрий еле встал, но через несколько шагов пришел в себя. Пока шли по мосту, еще пять-шесть снарядов разорвалось вблизи, обдавая мелкими осколками льда. Саша ворчал, грозя кулаком в сторону фронта:

– Погоди, фриц, мы тебя не такими осколками закидаем. Мы тебе до самой смерти этого не простим.

Длинен мост, но показался еще длиннее. Сходили уже по крутому спуску к берегу, как – снова недалекое, за синей полоской леса, пробочное «пук» – и лавина раскаленного воздуха, как падающая стена, придавила всех, проходящих по мосту. Огромная, вздыбленная в небо, перекинутая через реку железобетонная дорога вся содрогнулась от удара. Но все же устояла.

Любому дипломату, кабинетному вояке, одного такого моста хватило бы на всю жизнь: пройди он по нему – ни о какой войне не помышлял бы больше.

– Да, теперь я понимаю, что такое жизнь – вернее, жизненный путь, – сказал Саша, прикладывая снег к синей шишке на лбу и одновременно прикладываясь к бутылке, – мост, перекинутый между жизнью и смертью.

Тамарин барак нашли без труда: красные ставни виднелись издали. Им открыла краснощекая баба лет сорока – вся будто из иного, неблокадного мира. Видно, она только что мыла посуду – от ее полных красных рук шел пар, а от всей ее крепкой и ладной стати веяло добром и мягким постельным теплом, и немножко спиртом.

– Спи-ирт? – почти пропела она. Да у нас яго – хоть залейся – со всего городу нясут и нясут… Но уж привязли, так давайте. Присаживайтесь пока, – и улыбнулась ласково, слегка насмешливо. Посмотрела бутыли на свет, поставила на стол, безжалостно и небрежно смахнув хлебные крошки на пол. – Только тсс… – она приложила палец к губам. В соседней комнате кто-то могуче и сердито храпел. В углу на вешалке висели командирская шинель и портупея. Видно, ни свист снарядов, ни близкие разрывы не беспокоили обитателей прифронтового барака. Хозяйка отпила глоток прямо из горлышка, зажмурилась.

– Вот ето попробовала! Мать моя родная… И где же вы такую крепость узяли? Уж так и быть, выпьем маненичко, да закусили бы, а? Детки мои…

– Дали бы, тетенька.

– Дам, дам!

На столе еще остались крошки, особенно много их было в трещинах. Саша слюнявил палец, нашлепывал крошки и отправлял их в рот. Дмитрий выковыривал их из трещин ногтем. Потом хозяйка поставила на стол три стакана и полную миску капусты. Глаза у «деток» заблестели, сочная капуста захрустела на зубах, и через минуту ее не стало. «Тетенька» глядела на них юмористически: смеясь сквозь слезы, ее белые тяжелые груди жарко вздымались, распростанные в старом дырявом платье.

– Боже, как уплетают!

Выпили еще по стакану, и с первым литром было покончено. Приступая ко второму, хозяйка поставила перед осоловевшими гешефтмахерами еще одну миску капусты, причитая:

– Господи, Боже мой, хлебушка-то у нас нет, как жаль.

Друзья оживленно обменивались впечатлениями.

– Так засолить капусточку могла только моя мама, изредка недовольная советской властью из-за неурожая в огороде.

– А я никогда не думал, чтобы от такой кислятинки на душе становилось так сладко-сладко…

– Я в ваши годы еще слаще была, – вдруг сказала хозяйка.

– Да вы и сейчас ничего себе, – польстил Саша.

– Себе – не вам. Сколько ж вам дать с собой? И в чем? Она же потечет.

– Ничего. Потечет, потечет, да и замерзнет.

– И то правда. Ну, я полезу в подвал. Кто нибудь помог бы мне. С полпудика дам. – Саша пошел с ней. Вернулся только через полчаса, раскрасневшийся, чем-то недовольный:

– Поди-ка ты теперь. Я устал, да и не получается у меня ничего.

– А что ж там делать? Бочки ворочать?

– Да, бочку ворочать…

Подвал был жилой, как комната, с буржуйкой, столом и кроватью. На ней, на пестром лоскутном одеяле сидела добрая женщина:

– Иди, иди, голубок, не бойся. Капуста подорожала нынче.

Провожала она их ласково, приглашала еще, советовала:

– Только не по мосту прите, а по низу, по льду. Я и то удивляюсь, как это вас патруль не задержал? Ведь здесь еще с осени фронт, и с тех пор штатским типам запрещено появляться.

Возвращались все же снова по мосту под сплошным обстрелом. Падали, поднимались, шли – пьяные. На том берегу их встретил военно-морской патруль, но пропустил молча: слишком уж у них был по-блокадному приличный вид: не в меру худы, в меру оборванны. Самое страшное было позади, а мешочек с капустой давно уже стал куском льда, но согревал сердце. Саша бодро напевал:

– Мы по бережку идем,

Песню Сталину-солнышку поем.

Ой да ая-яй-да!..

– Молчи, – одергивал его Дмитрий, – или опять хочешь накликать снаряды на нашу голову? И не думай, что я тебе прощу сегодняшнюю историю. Сам влип, и меня втравил.

– А что ж было делать, – оправдывался Саша, – она пригрозила, что если ты не придешь, не даст капусты. И вообще это тебе за мою окопную любовь. Смеется тот, кто смеется, подумав: над чем смеяться и зачем!

– Хорошо, – примирился Дмитрий, – спишется за счет войны, капусты и спирта. Пьяные все же были. Только смотри, никому не рассказывай…

Но разве мог Саша удержаться? Сначала его все коммунары слушали молча и недоверчиво, потом подняли такой веселый шум, что старушка пришла спросить, не нашли ли котенка. На радости дали ей немного капусты, предложили и спирту, но она отказалась: «Нельзя, детки, Рождественский пост».

Больше всех восхищался Бас, всегда склонный отмечать успехи других:

– Вот это – добытчики! Сказать-признаться, и в моей практике такого не было. И спирт сами ополовинили, и капусты достали, и с тетенькой развлекались, а главное – «явку» организовали. В другой раз я поеду один.

– Пошляки, шалопаи и хамы, – сказала Сара и, дожевав комок капусты, поднялась уходить. – Хотела остаться у