Новый Мир ( № 8 2010) - Новый Мир Новый Мир

В те годы в Лозанне проживал престарелый Пьер Жильяр, в начале века — “наставник наследника цесаревича Алексея Николаевича”.

Отец Игорь повез своих гостей познакомиться с этим замечательным человеком. Они увидели маленького, сухонького старичка, который очень приветливо их встретил. После первых незначащих фраз Шишков задал ему какой-то вопрос о Государе Николае Александровиче. И тут Жильяр преобразился — он встал, вытянулся, лицо его сделалось значительным, и он отчеканил фразу:

— Россия не знает, какой у нее был Царь!

Потом разговор зашел о царских детях. Они очень любили своего учителя и называли его “Жилик”. Когда Анастасия была еще маленькая, он давал уроки только старшим — Ольге, Татьяне и Марии. Однажды младшая попросила разрешения присутствовать на занятии. Сидя за одним столом с великими княжнами, Жильяр вдруг почувствовал, что кто-то прикасается к его ноге. Посмотревши вниз, он увидел, что Анастасия, которая забралась под стол, полирует его башмак подолом своего платья…

Жильяр был небольшого роста и худой. Однажды ему потребовалось достать с высокой полки какую-то книгу. Он встал на верхнюю ступеньку лестницы, а в это время появилась великая княжна Мария. Она приблизилась к Жилику, обняла его за ноги, приподняла и стала расхаживать со своей ношей по комнате…

Мария Георгиевна спросила:

— Неужели она была такая сильная?

— Как бык, — отвечал Жильяр.

Он показал Шишковым целый ящик писем, которые в разное время получал от царских детей. После его смерти в 1962 году все бумаги были переданы в архив в Лозанне, где, насколько мне известно, они и по сию пору пребывают в забвении.

В послевоенные годы в местечке Магопак под Нью-Йорком возник небольшой русский монастырь. Тамошние монахи стали выпекать ржаной хлеб — это были увесистые буханки. Наши эмигранты их охотно покупали в лавочках, торговавших русской снедью.

Отец Владимир Шишков рассказал мне забавную историю, связанную с этим хлебом. Немолодая русская женщина зимним вечером шла по одной из улиц Манхэттена, а в сумке у нее была такая буханка. И вдруг она почувствовала, что чьи-то руки схватили ее сзади за шею… Она взмахнула сумкой, чтобы отразить нападение, буханка угодила в висок злоумышленнику, и от удара тот потерял сознание…

На другой день газеты писали о неудавшемся ограблении, было сообщено: “old Russian lady” свалила с ног огромного грабителя-негра, при сем сообщались подробности. Это оказалось наилучшей рекламой для ржаного хлеба — монастырские буханки стали распродаваться в огромных количествах.

Отец Владимир Шишков не был богатым человеком, но в его жилах текла кровь российских помещиков. Он любил застолье, был радушным хозяином и ценил гостеприимство в других людях. Он знал толк в еде, в винах и в крепких напитках. На бутылках с лучшими коньяками (которые мы с ним, бывало, распивали) можно прочесть четыре буквы — V. S. O. P., это означает — very special old product (очень особый старый продукт).

Так вот о. Владимир расшифровывал эту надпись так:

— Vladimir Shishkoff Orthodox Priest (Владимир Шишков Православный Священник).

В девяностых годах, как помним, началось засорение русского языка английскими словами.

Мой любимый поэт Тимур Кибиров писал:

А брокер с дилером и славный дистрибьютер

Мне силятся продать “Тойоту” и компьютер…

В те времена я встретился на телевидении с Ириной Хакамадой,

и между нами состоялся такой разговор. Я сказал:

— Насколько мне известно, вы занимаетесь проблемами малого бизнеса?

Она это подтвердила.

Тогда я произнес:

— Мне кажется, в этой сфере сейчас требуется некий новый термин.

И я этот термин изобрел. Но у меня два варианта, и я не знаю, который предпочесть. Что вам кажется лучше — “нацбизнесмен” или “бизнеснацмен”?

Тут собеседница моя затруднилась с ответом.

В 1997 году нам предложили взять в аренду здание, которое занимает наш приход. Для того чтобы оформить договор, требовалось

получить согласие ГУП “Ритуал” — так в теперешней Москве именуется похоронное ведомство.

И вот я отправился в этот самый ГУП (Государственное унитарное предприятие). Там меня принял заместитель директора по фамилии Тиганов. Он был весьма любезен и тут же дал свою подпись, каковую заверил печатью. Уходя из здания “Ритуала”, я думал: “До чего же приветливый человек! Как только мы будем в состоянии выкупить наше здание, я снова обращусь к нему”.

Прошло примерно полгода. И вдруг я узнаю из вечерних новостей, что этого самого Тиганова застрелили возле его дома…

На другой день у меня был разговор с главой управы Головинского района. Он мне объяснил:

— Что вы удивляетесь? В Москве кладбищенский бизнес по доходности занимает третье место — после торговли оружием и наркотиками.

В середине девяностых я познакомился с архитектором Юрием Георгиевичем Алоновым. Он — не только практикующий зодчий, но и преподаватель. Среди его коллег по Архитектурному институту был пожилой профессор — один из самых уважаемых сотрудников, специалист высочайшего уровня, человек пунктуальный, полный собственного достоинства.

В один из дней у них в институте было заседание, и он не пришел. Коллеги решили, что он захворал… Но с опозданием на тридцать минут профессор появился, и на нем, что называется, лица не было.

Потом он рассказал, по какой причине не смог прийти вовремя. Он ехал в институт на своей старенькой “Ладе”, и вдруг его машину ударил огромный черный джип. Профессор выбрался наружу, и перед ним появились два рослых “братка”. Не говоря ни слова, они взяли его под руки, приподняли над землей, пронесли несколько шагов и поставили на тротуаре.

— Отец, — назидательно сказал один из них, — твое место теперь здесь. Дорога — наша!

После чего они уселись в свой джип и укатили…

В апреле девяносто восьмого года, в день Благовещения, я познакомился с Львом Лосевым. У нас было много общих знакомых (Иосиф Бродский в том числе), я уже знал и любил его стихи, слушал его выступления по “Голосу Америки”… И тут я узнаю, что он приехал в Москву. Вот что он сам написал о нашем знакомстве в очерке, который был опубликован в журнале “Знамя” (“Москвы от Лосеффа”, 1999, № 2):

“Мне в Серый Дом позвонил о. Михаил Ардов и пригласил в гости. Сговорились на сегодня: „Сегодня можно рыбное…” Кстати, почти всюду, где меня угощали, угощение было не мясное, и мне не приходилось неуклюже объяснять, что я не ем мяса в Великий пост, хотя, наверное, не верующий, а печальный агностик и проч. Как ни странно, мы с Ардовым не были прежде знакомы. Возможно, это объяснялось склонностью Иосифа держать свои знакомства в несообщающихся отсеках, что подмечено

А. Я. Сергеевым в его проникновенных воспоминаниях (с Сергеевым я тоже не знаком). Только раз давным-давно по какому-то поручению Иосифа Ардов звонил мне из Москвы в редакцию „Костра”. О чем шла речь, не помню, а помню только, что он поинтересовался: „У вас главным редактором не Джордано Бруно?” <…>

Договариваясь о встрече, я сразу спросил о. Михаила, как мне, человеку нецерковному, следует к нему обращаться. „Выпьем по рюмке и перейдем на Миша — Леша”, — сказал он. (Что-то такое Иосиф знал

о своих знакомых. Его оскорбляло, что Найман стал ходить в церковь и проповедовать пользу крещения, а к тому, что Миша Ардов стал священником, а потом и протоиереем, он относился спокойно и благожелательно.) <…>

Переход на „Миша — Леша” действительно произошел легко. Ночью, составляя e-mail домой о еще одном дне в Москве, я писал Нине: „Ужинал у протоиерея, пили рябиновку под севрюжку””.

В тот незабываемый вечер я получил драгоценный подарок — сборник стихов под названием “Новые сведения о Карле и Кларе”. Это — одна из самых моих любимых книг, а надпись там такая:

“Легендарному Мише Ардову от благодарного автора.

Л. Лосев.

Москва 7.IV.98”.

Эпитет, который по отношению ко мне применил “благодарный автор”, содержит намек на первую из моих мемуарных книг, она называлась “Легендарная Ордынка”.