Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

груди под сорочкой, как носил он сам, будто этим могла как-то оберечь ушедшее за море войско. Но что толку делать это теперь? Если случилось то… что могло случиться, то давно – в начале лета. Теперь уж не помочь.

А вокруг все было спокойно: не гремел с неба гром, не рушились днепровские горы, не поднимался Днепр и не поворачивало вспять его мощное течение. Ровно шумела листва священного дуба, и в шорохе качаемых ветром хлебных венков Эльга не могла, как ни старалась, разобрать никаких предвестий.

Шла самая макушка лета – густое тепло, яркое солнце на синем небе. Нивы покрывались копнами, дети пели:

Сидел ворон на копне,

Удивлялся бороде:

Золотом вся обвита,

Сладким медом полита,

Красным шелком обвита…

Пора было готовиться к дожиночным празднествам. На уме у всех были снопы, молотьба, все радовались ясной погоде. В такие дни ни одну пару рук хороший хозяин не отпустит с поля. И тем сильнее Эльга удивилась, когда в Киев вдруг заявился древлянский боярин Турогость с отроками. Пришли они на лодьях, по Днепру с Припяти, и Эльга отправила их в дружинные дома, подновленные и обжитые за время сбора войска. Благодаря последним двум походам ей было где разместить сколько угодно гостей. Послала своего десятского, Даромира, кланяться и узнать, в чем нужда и на сколько человек везти припасы.

– Ты там послушай, чего им надо, – велела она Даромиру. – На неурожай жаловаться рано еще вроде. Не случилось ли у них чего?

Но еще до того как посланец вернулся, к Эльге прибежал отрок от сестры. Ута передала, что вместе с древлянами приехал ее свекор – воевода Свенельд.

Уж это точно было неспроста. Еще пока Ингвар собирал войско на греков, Свенельд отправился в Деревлянь и начал строить себе городец близ круч Коростеня, намереваясь поселиться там. Уже забрал туда часть собственной челяди и жил с частью большой дружины – тремя сотнями оружников. По уговору между ним и Ингваром, Свенельд до самой смерти получал право собирать в свою пользу дань с древлян, а взамен должен был позаботиться, чтобы племя не выходило из воли киевского князя. Эльга была рада, что хоть о древлянах может не волноваться. Те на вече отказались поддержать поход на греков, и это внушало тревогу – опасно было покидать Киев, защищенный малым числом способных сражаться, когда древляне всех своих воинов удерживают дома. Поэтому Ингвар сам просил Свенельда остаться не только на Руси, но и в Деревляни, чтобы не спускать глаз с недружелюбных данников.

И что означает его появление в Киеве?

День приехавшие мылись и отдыхали, потом пожаловали к княгине. Эльга приняла гостей на своем престоле слева от пустующего княжьего, в гриднице, где уже были накрыты закусками столы. В яркой одежде, положив руки на подлокотники высокого резного сиденья, она выглядела величественно, будто изваяние божества. Белый шелковый убрус, обвивавший шею и голову, подчеркивал красоту ясного лица. На жатвенные обряды она выходила в плахте и намитке, как все полянские молодые жены, но сейчас на ней было варяжское платье: сорочка дорогого синего льна с обшитыми шелком запястьями, льняной красный хенгерок с отделкой тонкими полосками золотисто-красного шелка, с позолоченными наплечными застежками, а под ними две нити ярких бус.

Видя, какой взгляд бросил Турогость на это богатство, она улыбнулась и тайком подавила вздох. В былые времена она пеняла Мистине, что-де все глаза обломал об ее снизки, а сама отлично знала, что до бусин-то ему нет ни малейшего дела. И он знал, что она это знает. Как весело ей жилось тогда, два года назад… А теперь вполне достойные люди видом своим внушали ей тоску, если не отвращение, хотя вся вина их состояла в том, что они не были тем, кого она так хотела видеть…

За длинным столом с ее стороны сидели по старшинству киевские бояре с женами, ближе к двери – оружники. Турогость и Свенельд вошли, каждый с десятком своих отроков. Свенельд явился в своем любимом синем кюртиле, отделанном на груди серебряной тесьмой: в первый год замужества сшила его юная жена, ободритская княжна Витислава. Было это без малого тридцать лет назад, и хоть кюртиль порядком запачкался и обтерся, Свенельд не желал менять его на другой. А ведь давным-давно мог справить себе еще хоть десять таких, один другого богаче, и каждый день появляться в новом.

Древлянский боярин был одет в славянское платье – сорочку тонкого беленого льна, с вышивкой на груди, в свиту белого сукна, подпоясан тканым поясом. Как и многие на его месте, он бросал взгляды на пустое сиденье Ингвара, словно сам удивляясь, что пришел кланяться, когда хозяина нет дома. Эльга не показывала вида, будто замечает эти взгляды. Конечно, им трудно привыкнуть, что женщина здесь не просто хозяйка дома, но и владычица. Опять будут дома толковать: все у этих русов не как у людей…

В дар княгине древляне поднесли сорочок бобров и сорочок куниц. Эльга в ответ приказала выложить платье полосатого сарацинского шелка и серебряное блюдо: на нем искусные хазарские сереброкузнецы изобразили ловца верхом на коне, с псом у стремени.

Гость был еще потому некстати, что запасы подобных даров подходили к концу. Со времен Аскольда и Дира, разведавших путь из Киева в Греческое царство и сарацинские земли, русские князья дарят славянским старейшинам паволоки, серебро, вино и иные заморские диковины, взамен получая дары и дань мехами, медом и прочим, что увозят продавать за море. Давно известно: кто в дружбе с русскими князьями и ходит под их рукой, у того в доме серебро на столе, у довольной бабы на шее стеклянные снизки, а свита обшита ярким шелком. Ну а кто дань платить не хочет и бежит в глушь лесную, тот – «чащоба», что от рождения до смерти проходит в домашней тканине.

Но чтобы дарить старейшинам паволоки, князья должны их где-то взять. Ради этого всякий год снаряжается огромный обоз на Греческое море в Царьград, в Самкрай, а оттуда – на Гурган. Но Ингвар за первые три лета своего княжения еще не заключил ни одного договора с владыками греков и хазар, и обмен товарами замер. Только благодаря дружбе Хельги Красного с Песахом прошлым летом и этой весной удалось обменять по десять сорочков бобра, куницы и лисы на хазарские товары. Песах сделал это «только ради дружбы» – без договора между князем и каганом даже он не имел права вести торговлю с русами. Это была не торговля,