Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

– Пусть, но ты запоминай, потому что кроме тебя теперь некому.

– А вы… где вы были? Вы были в театре? Вы были там за ширмой? Это в вас Рита попала?

Фролов сунул таксометр под мышку, не желая с ним расставаться, и бесцеремонно схватил Грениха за ворот, тот вцепился здоровой рукой ему в пальцы.

– Ну, покажите же! У вас все пальто насквозь в крови! – захрипел Фролов, норовя сдернуть с профессора застегнутые у самого горла пуговицы. Они стояли на первых ступенях парадной лестницы, в три руки удерживая воротник. Грених терял силы, он не хотел и не мог ни драться, ни доказывать свою правоту.

Главное, он успел понять, что Мезенцеву был пособником его водитель, которому старший следователь в свободное время разрешал заниматься извозом. Это было очевидно, его черный утюг все время принимали за таксомотор. А сорок копеек за километр – целое состояние, если класть эти деньги в карман, не платя налогов. Мезенцев залучил преданного человека, склонил его к преступлениям. Они возили сахар и серную кислоту на задних сиденьях. Жертву выслеживали, скорее всего, на улице, подъезжали, брались подбросить, оглушали, везли куда-то, пытали, выведывая, где жертва хранит ценные бумаги, а потом привозили глубокой ночью в Трехпрудный и обставляли все в соответствии со сценарием. Большой команды для такого нехитрого злодеяния не требовалось.

Грених жалел лишь об одном, что Петя теперь мертв, его ни о чем не спросишь, к стенке не припрешь, не пожуришь, не выслушаешь. Теперь и речи, записанные им на пластинки, обрели горестный смысл. Он был еще мальчишка, решивший поиграть в великого вершителя судеб, терзаемый потаенными комплексами из-за психоза отца и дурной наследственности, имевший какие-то свои представления о комсомоле и справедливости. Он знал только черную изнанку революционного правосудия, которую демонстрировал Мезенцев, простивший ему убийство отца и показавший пример, как выгодно играть без правил. А ведь начинал… пытался открыться, там, в театре, после неудачного похода на «маскарад»…

– Говорите сейчас же, – тряс Фролов Грениха за грудки. – Это вас Мезенцев прибыл ловить? Вы убили его? Это в вас стреляла Рита?

В эту минуту входные двери хлопнули, и в вестибюль здания суда ворвался взлохмаченный и задыхающийся Мейерхольд.

– В него стреляла не Рита! – прокричал он драматичным баритоном, бегом пересекая пустой вестибюль. – В него палил старший следователь из пистолета, который украла Рита. Товарищ Грених ни в чем не виноват.

Фролов обернулся, выпустив воротник Грениха. Тот, теряя от счастья сознание, начал было оседать, но схватился на перила.

Мейерхольд, заметив, что Грених и Фролов раздумали вступать в драку, замедлил шаг, стал отдыхиваться.

– Я все видел, и, если угодно, без утайки расскажу, – произнес он наконец. – Всю правду, как она есть. Каждое слово разговора у меня здесь, – он указал пальцем на висок с видом Мефистофеля, предлагающего Фаусту все секреты мироздания. – И про черные трупы – старший следователь сам сознался в смертях тех людей; и про наш, увы, позор – этот маскарад. Обещайте помиловать, ибо мы совершенно не ведали, во что были ввязаны! Нам сказали делать – мы слушались… Мы лишь жалкие лицедеи, призванные тешить публику. Я своего театра не бросил, остался и все видел! Стоял на лестничном пролете со второго на третий. Все началось с того, что я не нашел Риту, чтобы ей рассказать, что Константин Федорович вообще впервые слышит о постановке с гипнозом…

– Всеволод Эмильевич, – прервал его Грених, выдохнув, – вы мой спаситель. Спасибо, что потрудились прийти. Жить! Очень хочу жить, – он схватил Фролова за плечо. – Выслушаешь режиссера потом, сейчас живо вызывай карету «Скорой помощи» – у меня пуля в легком!

Юлия Ли

Дом на Баумановской

© Ли Ю., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

Уполномоченный МУРа 5-го района города Москвы Семен Баранов вышел из здания уголовного розыска в Большой Гнездниковский переулок. 19 сентября 1928 года. Он мысленно представил это число на своем надгробном камне рядом с датой рождения.

Было туманно и сыро, стремительно сгущалась темнота, фонари еще не зажгли. Семен снял кепку, обернулся и, будто прощаясь, глянул на трехэтажный плоский особняк, принадлежавший до революции Департаменту полиции, а ныне московскому угро. Его чуть покачивало. Близкая смерть уже пробралась под кожу. С тяжелым вздохом он провел ледяной влажной рукой по потному лицу и ежику коротко стриженных волос.

Решено! Сегодня покончит с этим навсегда, больше покрывать их не намерен. Либо он, либо его. И невольно сжал ручку «нагана», спрятанного за ремнем под полой куртки. Такого суда, как в 1924-м, уже не будет, тогда почти всех взяточников из МУРа оправдали или освободили под амнистию. На дворе стоял 1928-й, кругом чистки, доносы, аресты. Если всплывет эта история – расстрел, позор семье.

Баранов сделал несколько шагов вдоль ограды, жадно цепляясь за чугунную решетку и каменные выступы. Его взгляд был прикован к ногам, с каким-то отчаянным страданием он наблюдал, как под стоптанными, видавшими виды ботинками хрустит палая листва, понимая, что делает такое простое наблюдение, быть может, в последний раз. Пронзенный этой мыслью, он повернул обратно и быстро пошел в сторону грязно-зеленой одиннадцатиэтажной громады бывшего дома Нирнзее, нынешнего Моссовета, ощутив себя под ним ничтожно маленьким и жалким. Из домовой кухни с первого этажа запахло рассольником, а он не ел с утра, скрутило желудок. Где-то над ним сидят люди в кафе на крыше, весело щебечут влюбленные парочки в темноте кинотеатра. Сегодня давали «Дом на вулкане» про рабочих-нефтяников из Баку, а он с трудом переставлял ноги в тяжелых ботинках по сухим листьям навстречу собственной гибели.

Страстная площадь встретила шумом и светом, на миг подарив отрадное успокоение и чувство продолжающейся жизни. Вокруг чугунного Пушкина все кипело и гудело. Мчались вереницей таксомоторы – черные «Рено» и «Форды», притормаживая, выплевывали торопящихся пассажиров и убегали. Проезжали пузатые автобусы и рогатые трамваи, то и дело сходясь и расходясь со своими собратьями, идущими по встречным путям. Сновали туда-сюда люди – женщины в прямых пальто и низких круглых шляпках, комсомольцы в серых юнгштурмовках, мужчины в белых фуражках, прорезиненных макинтошах, двубортных пальто добротного английского драпа и модных нэпманских шляпах. Тут же на углу здания аптеки дети большой дружной кучкой пересчитывали на раскрытых ладонях мелочь, гуляли парочки, цветочница шарахалась от прохожего к прохожему, суя охапки разноцветных флоксов и астр.

Большими шагами Баранов двинулся сквозь людской водоворот к низенькому