Виктория - Ромен Звягельский

Вика помотала головой.

— Может быть, тебе выдать дополнительное одеяло? Нет? Тогда вот, возьми семечек.

Подсолнечный запах разбудил в ней голод. Он взял ее руку и насильно всыпал туда горсть семечек, но Вика вырвала руку и семечки просыпались.

— Вот за это тебя уже можно отстегать по голому месту.

С этими словами он притянул ее к себе, но Вика вырвалась и юркнула в дверь барака. В бараке была одна маленькая лампочка посередине потолка, свет которой не доходил и до второй от центра кровати. Вика пробежала по рядам и шмыгнула под первую попавшуюся кровать. Она вылезла оттуда только через два часа, когда на кровать уселась хозяйка. Напугав человек пять, находившихся поблизости, Вика побрела вокруг рядов к своим.

— Вичка, так ты где была? Мы думали ты спишь давно?

— Я и спала, только там, — рассеянно махнула рукой Вика.

Завод

Она всю ночь звала маму.

Никто не слышал, спали молодые организмы крепко. А Вике снилось, что она осталась одна на свете и чувство опустошенности и вселенского одиночества разъедало ее мозг, взрывалось в ее жилах непомерным ужасом. И причиной этого одиночества была мама. Вика не видела ее и каким-то пятым сновидческим подсознанием ощущала, что мамы нет вообще.

Сон довел ее до помешательства, тоска в груди ее увеличивалась и увеличивалась. Тоска теснила грудь, шла к своей кульминации. Вика вскочила в слезах, пытаясь закричать что-то, и услышала, что она все еще стонет — но уже наяву.

В окне было темно. Все кругом спали. Она потянулась к ноге Лены, потолкала. Когда та зашевелилась, Вика цикнула той, чтобы не шумела и позвала к себе.

— Ты что, Вичка?

— Бежать надо.

— Дурочка, молчи. Куда бежать!

— Добром это не кончится, помрем мы здесь. Прибьют!

— Ты что это надумала? — шептала Лена, — Как? А поймают?

— Продумать все надо! Я уже кое-что наметила. Еду экономить надо, а можно и без еды. Нужно по пути на завод места приметить и так далее. Давай, подруга.

— А Валька? Как ее-то потащим, у нее же ноги.

Вика перевернулась на койке, погладила Валю по голове. Та проснулась от непривычной ласки, мягко потягиваясь:

— Подъем?

— Валя, Ляля, ползи сюда.

— А полка не рухнет?

— А и рухнет, — шепнула Лена, — Файка-фуфайка, к немцам в казармы бегает, хоть пришибет ее, шлюху.

— Молчи, молчи, Леля, — заморгала Валя глазами, — потому как если не пришибет, она тебе за такие слова красивую жизнь и экскурсию в ту же казарму устроит.

— Вот именно, — сказала Вика, — Ко мне вчера Тоггард цеплялся. Насилу ушла.

— Да ты что?

— Он по-немецки трепался, думал я не все понимаю, такое говорил, что я его чуть не долбанула.

— Вика, что ж теперь будет?

— Бежать надо. Ты как, Валек?

— А Луи? — первое, что ответила Валя, подтвердило Викины подозрения, Валя не на шутку привязалась к этому болшеголовому французу.

— А ты у него адрес возьмешь и из Советского Союза письма писать будешь.

— Куда, в лагерь?

— Дуреха, во Францию.

Валя задумалась, пока Лена и Вика стали прикидывать, с чего начать.

— Хорошо бы у немок на заводе еды выпросить.

— Да выспросить, в какой стороне, скажем Берлин, а в какой Париж.

— Сможешь, Ленка?

— Я немецкого не знаю.

— А у нас из цеха всех немок убрали. Химики, лучше бы у вас по-немецкому были пятерки.

— Мы английский учили, — вновь заговорила Валя, — А знаешь, Лелька, Вика права, я тут больше не могу. Надо бежать. А немок будешь ты, Вика, спрашивать. Попросись к нам в химлабораторию.

Если бы они знали, чего ей это будет стоить. Да нет, это вовсе невозможно. Этот орангутанг Тоггард только и ждет, чтобы я его попросила об услуге…

— Ладно, я попытаюсь.

Тоггард долго трепался с немцем-бригадиром. Они пристроились на ящиках возле высокой, метров пятнадцать, стены и гоготали, посматривая на девушек. Солдат, стоявший невдалеке, слыша их ухмылялся одной половиной лица, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

Вика красила вторую сотню крышек, которые подсыхали очень быстро, их практически сразу можно было ставить в стопки.

Тоггард проходил мимо нее в следующий зал, когда она посмотрела ему прямо в глаза.

— Господин фельдфебель, — произнесла она, и Фаина, стоявшая рядом, зыркнула на нее, словно хотела остановить, — нельзя мне попроситься к своим подругам в лабораторию?

С лица Тоггарда слетела черствость и укор, он, помешкав, вздохнул и совершенно неожиданно смягчился:

— Ну, вот, девочка, давно бы так.

Со следующего дня Вику распределяли в лабораторию вместе с Леной и Валей. Тоггард крутился в лаборатории целый день. Это был большой светлый зал, разделенный пополам стеклянной стеной, за которой ворочался какой-то большой конусообразный механизм, вроде раковины. Там ходили люди в голубых спецовках и перчатках.

В этой половине стояли шесть длиннющих рядов двойных столов, за каждым сидели работницы и собирали небольшие механизмики с помощью пинцетов и микроскопов.

Тоггард крутился в основном у стола приемщицы, которой остальные то и дело приносили на подносах собранные механизмы, и забирали новые детали.

Вика ходила между рядами с веником, потом промывала приборы, потом подносила в саму лабораторию порошки вместе с остальными. Порошки в тяжелых полиэтиленовых пакетах приходилось таскать из подсобного помещения, что располагалось еще ниже уровнем, покатый подъем куда было особенно трудно преодолевать.

— Фроляйн Роза, неужели вы ездите в такую даль из города? — Тоггард играл роль самой пристойности, опуская ресницы и проводя лишь кончиками пальцев по руке девушки, сидевшей перед ним.

Одновременно, он косился на Вику, но ее в тот момент послали замести мусор в другом углу зала. Впрочем, Эриху Тоггарду впервые пришло в голову попробовать и немочку. Она казалась той самой овечкой, которая только и ждет, чтобы ее сцапали и уволокли в кусты.

— Здесь очень много городских жителей, нас привозит автобус.

Она смущенно улыбалась, раздувая ноздри и покачивая головой, как индийская танцовщица.

— Как же вас зовут, ничего что я спрашиваю?

— Роза, а вас?

— А меня зовут Эрих, Эрих Тоггард. Я пастух — пасу, как Господь Бог вот этих заблудших овечек, забочусь о них, защищаю о искушения.

— Они такие молоденькие, — вздыхала Роза, — ну, посмотрите, вот эта девочка, она очень похожа на арийку, не правда ли.

По проходу на них шла Вика, катя тележку с новыми мешками. Она видела, как Тоггард заигрывает с блондинкой в рюшках, радовалась этому зрелищу и благодарила своего ангела-хранителя, наконец-то взявшегося за свои прямые обязанности.

— Так где вас можно увидеть милая Роза?

— Вы хотите меня увидеть?

— С первого же дня. Я боялся подойти к вам.

На обратной дороге во время привала Вика оглянула местность. Сидеть на земле пока еще было невозможно. Туда, куда девушки бегали по нужде прошлым летом и даже зимой — теперь пробраться было невозможно. С земли как раз сошла вся влага и пропитала ее, как вату. За этим холмиком шло поле, уже пропаханное разочек трактором. За ним в легкой сиреневой дымке стоял голый лесок, просматриваемый далеко, в глубине его виднелись березы.

— Да, как раз все, — заключила Вика, — пока подготовимся, все высохнет. Давайте планировать на май. Валя нам наберет целлофана. Мы в него сложим теплую одежду и спрячем ее там, за горкой. Зароем в землю.

— В мае уже тепло будет. И трава по пояс.

— А ночью? Я беру на себя ориентировку по сторонам света. Лена, у тебя сила воли — ты отвечаешь за провизию. Мы тебе будем сдавать, а ты прячь, чтобы мы не знали, копи сухарики, тоже спрячем здесь в тайнике. И смотрите ни гу-гу своим французам, все-таки капиталисты, кто их знает…

Весна — душа нараспашку — весна в неволе — все равно весна, врывается, прочищает застоявшуюся кровь, вселяет беспричинную радость, приближает свободу, поднимает вверх — в облака!

Во всем живет весна, ее лечебный ветер холодит виски, остужает раны, передает привет с родной Кубани, с реки Белой, с родины. А по ночам поют птицы. Они заглушают лагерную тишину, они тоже антифашисты — эти милые грачи или как их там по-немецки. Они поют над лагерной дырой, в которую уже ушли, как в кратер вулкана десятки молодых жизней, они настойчиво вызывают их из небытия своим «сьюить-сьюить», они говорят им на своем ласковом языке: «жить-жить!»

А девчонки не спят по ночам, они вздыхают, они спрашивают друг у друга зеркальце и забывают возвратить, потому что наконец-то их отражения начинают им нравиться, наконец-то они узнают себя там, в серебряном осколочке, который привез их детские веснушчатые мордашки, курносые носики и ждущие любви губы с родины от родимых хат и со столичных площадей. Там, в тех зеркальцах остались они юными беззаботными комсомолками, готовящими стенгазеты и разглаживающими широкие белые ленты для утренника. Там остались их комнаты с глобусами и куклами, их учебники, их братишки, сестренки и старые няни, их города, смятые под пятой немчуры, но вот они видят себя, расцветших, как почки в соседнем лесу, как трава по бокам бетонной аллеи, и им снова мила жизнь, в них снова зарождается способность любить и желание любви. И мощное предощущение, предчувствие любви кажется им самым верным доказательством их молодости и возможности счастья.