Мария Антуанетта - Елена Морозова

После рождения ребенка Мария Антуанетта все больше времени проводила в «своем царстве» — в Трианоне, где, исповедуя простоту в духе Руссо, не только вводила в моду легкие платья пастельных расцветок, но и простоту нравов, окончательно похоронив не только его величество Этикет, но и благопристойные манеры. Когда королева входила в комнату, никто не считал нужным ни встать, ни поклониться ей, ни даже прервать разговор. При ней рассказывали скабрёзные анекдоты, могли возражать ей, прерывать ее. К «трианонской простоте нравов» относились по-разному Мадам Кампан писала вполне элегически: «Когда королева входила к себе в гостиную, никто из дам не прерывал ни музицирование, ни вышивание, мужчины продолжали играть в бильярд или в триктрак». Придворная дама Мадам Елизавета весьма нелицеприятно высказывалась о трианонском окружении королевы: «Это знаменитое общество состоит из дурных людей, высокомерных и злоязыких. Они считают, что созданы для того, чтобы осуждать всех остальных… Они боятся, как бы кто-нибудь еще не втерся в доверие к королеве, и поэтому никогда никого не хвалят, зато вволю над всеми насмехаются». Но, если не считать графа д'Артуа, общество, о котором писали, окружало не столько королеву, сколько ее дорогую подругу Полиньяк, которая никогда и ни в чем не отказывала своим друзьям. А королева ни в чем не отказывала своей дорогой Иоланде — ведь та с самого начала ничего не просила для себя. В день их знакомства она, меланхолично взглянув на королеву, сказала, что постоянно жить при дворе у нее не хватит средств; услышав это, королева устыдилась и с тех пор делала все, чтобы подруга не чувствовала между ними разницы. Она поднимала Полиньяк до себя, а Полиньяк подминала ее под себя.

Если судить по письмам в Вену, Мария Антуанетта стала заботливой матерью. «Я отправила вам, дорогая матушка, портрет дочери, он очень хорошо передает сходство. Она уже неплохо передвигается в ходунках. Несколько дней назад она впервые произнесла “папа”; зубки у нее еще не прорезались, но их уже можно прощупать. Я очень рада, что она начала говорить со слова “папа”: король еще больше к ней привяжется», — писала она в сентябре 1779 года. А это март 1780-го: «…она высокая и сильная, ее принимают за двухлетнюю. Она самостоятельно ходит, падает и без помощи встает, но ничего не говорит. Надеюсь, моей дорогой матушке будет приятно узнать, какое счастье охватило меня четыре дня назад. Когда в комнате дочери находилось несколько человек, я попросила кого-то спросить малютку, где ее мать. И малышка, не взглянув ни на кого иного, улыбнулась мне и, протянув ручки, пошла мне навстречу. Она впервые узнала меня, и меня охватила такая несказанная радость, что с этого дня мне кажется, что я полюбила ее еще больше». Она заверяла императрицу, что «прекрасно понимает необходимость родить еще детей и относится к этому с полной серьезностью». В начале декабря Мария Терезия напомнила: «Вашей дочери скоро исполнится год. Ей очень нужен маленький товарищ, и мы все этого желаем». В ответ Мария Антуанетта отправила матери новогодний подарок — локон волос короля, ее собственных и дочери. 1 января императрица поблагодарила дочь за подарок и снова напомнила, что первейшей ее обязанностью остается дофин, «причем в этом году». Напоминала она об этом и Мерси, дабы тот убедил королеву не откладывать укрепляющий здоровье курс лечения: «Более всего меня утешает ее единение с супругом; но мне хотелось бы поскорее увидеть результат, а потому, как мне кажется, ей не следует откладывать кровопускание и пить железистые воды». Мария Антуанетта понимала, что пока она не подарит «этой стране» (как она часто называла в письмах Францию) дофина, положение ее останется шатким. И она старалась не разрушать установившуюся между ней и королем близость. Радуясь любым знакам внимания с ее стороны, король следовал за ней повсюду: к нелюбимой им Полиньяк, когда та ожидала разрешения от бремени[14], в салон мадам де Гемене… Он даже сел за карточный стол. Когда двор находился в Марли, король впервые в жизни приобщился к игре в ландскнехт, во время которой, как говорили очевидцы, мудрость оставила его и он проиграл почти 400 тысяч ливров. Как написал Башомон, «придворные радовались, а добрые патриоты очень огорчались». Впрочем, королю удалось побороть внезапно вспыхнувшую зловредную страсть.

1 июля 1780 года рядом с Малым Трианоном открылся небольшой театр, спроектированный по заказу королевы Ришаром Миком. Королева всегда любила театр, в Париже у нее были ложи не только в Опере, но и в «Комеди Франсез», и в театре Итальянской комедии. С первых лет пребывания в Версале игра на сцене стала любимым ее развлечением, в которое она с удовольствием вовлекала королевскую семью. Выше уже говорилось, что дофина предпочитала играть комедии и водевили, где примеривала на себя роли симпатичных горничных и озорных крестьянок. С годами пристрастия ее не изменились: она по-прежнему играла хорошеньких пастушек в кружевных чепчиках и коротких, на грани приличий, юбках, из-под которых виднелась изящная маленькая ножка с точеной щиколоткой. Чего только она не придумывала, чтобы забыть о королевском облачении, о королевском долге, об обязанностях… ах, эти обязанности! Перед альянсом, перед матушкой, перед братом, перед королем… да, еще перед Францией, что уж совсем непонятно… А выскочив на подмостки, она сбрасывала с плеч ненавистный груз и безоглядно предавалась нехитрому веселью сцены. Король поощрял театральные эскапады супруги: они отвлекали ее от карт и от обременительных для казны поездок в Париж.

В июне королева совершила поездку в Эрменонвиль, где осмотрела английский сад, устроенный владельцем поместья Жирарденом, тем самым, кто предоставил последнее прижизненное пристанище (как оказалось, всего на полгода) Жан Жаку Руссо. Небезызвестный Гримм так описал поездку королевы: «В сопровождении всего двора, за исключением короля, королева отправилась в Эрменонвиль осмотреть тамошние сады. Известно, что она надолго задержалась на Тополином острове, где покоятся останки Жан Жака Руссо, и многие утверждали, что главная цель поездки августейшей персоны — отдать дань уважения памяти сего святого философа. Но, похоже, память этого мирного человека не удостоилась столь великой чести. Прибывшие осмотрели могилу, похвалили достойную простоту архитектуры, удачно выбранное место, окрестности которого навевали сладкую и романтическую меланхолию, а затем занялись осмотром иных предметов, не проявив никакого интереса к памяти человека, в честь коего был сооружен сей монумент». Заметка Гримма подтверждала отсутствие у королевы интереса к идеям, увлекавшим современников, безразличие к властителям дум не только Франции, но и всей Европы.