Король - Бен Кейн

указательный палец рядом со спусковым рычагом, присел и прислушался. От замеченного нами костра доносились говор, кашель, требования подать мех с вином. Ничто не вызывало тревоги.

Ожидание в темноте выматывало. Меня так и подмывало пробраться вдоль берега, чтобы лично оглядеть порядки французов, но в таком случае опасность для Жана возрастала многократно. Охваченный раздражением и тревогой, я не предпринимал ничего.

Минула вечность. Я успел замерзнуть, обозлиться и потерять остатки терпения. Бессердечный поступок: я отправил мальчишку рисковать жизнью вместо меня. Совесть напомнила о парне, убитом в Удине. Чем больше я терзал себя картинами того, как на Жана набрасывается сердитый французский часовой, тем острее ощущал необходимость что-то предпринять. Вероятность разыскать мальца была не больше, чем найти иголку в стоге сена, но я решил, что лучше уж попытаться, чем обречь его на плен или, хуже того, на гибель.

Приняв решение, я махнул Рису, и тот перебрался на нос.

– Слишком долго, – прошептал я. – Пойду поищу его.

Он ничего не ответил.

Удивленный, я подался назад, чтобы лучше рассмотреть выражение его лица.

Рис напряженно глядел поверх моего плеча.

– Смотри, – одними губами произнес он.

Я обернулся и напряг глаза.

В нашу сторону походкой усталого и полусонного часового направлялся француз. Нас разделяло шагов сорок. И ни единого кустика, за которым можно укрыться.

Я медлил, лихорадочно соображая. Он заметит нас прежде, чем я заткну ему навсегда рот, а стоит французу поднять тревогу, как нам с Рисом придется бежать. Я подумывал, не застрелить ли его, но требовалось всадить стрелу точно в горло. В темноте попасть в цель размером шесть на четыре дюйма почти невозможно. Я решил, что остается лишь направиться ему навстречу, выдав себя за собрата-дозорного: может, подберусь достаточно близко для удара кинжалом.

Я повернулся, чтобы сообщить Рису о своем замысле, и уперся взглядом в его арбалет, направленный не на меня, а на француза. Один глаз валлийца был прикрыт, другой смотрел вдоль стрелы.

– Ш-ш-ш, – прошептал он, словно мать, успокаивающая ребенка в колыбели.

Я хотел было сказать: «Прекрати», но так и не сделал этого. Затем глянул через плечо на французика, который был шагах в тридцати от нас и все еще ни о чем не подозревал. Он смотрел на что-то справа от нас и слева от себя, но медленно приближался к нам.

К горлу подкатила горечь.

Для верного выстрела француз должен был подойти ближе, но с каждым его шагом в нашу сторону опасность возрастала стократно. Стрела летит быстро, но крик человека, зовущего на помощь товарищей, разлетается еще быстрее.

Часовой сделал еще несколько шагов.

Я пригнулся и положил арбалет, затем вытащил баллок[21] и взял его так, чтобы лезвие прижималось к бедру и не бросалось в глаза. И приготовился ринуться вперед.

Наконец он заметил нас. Напрягся. Сделал еще один шаг, будто хотел убедиться, что глаза его не обманывают.

Щелкнул спущенный Рисом рычаг. Безобидный звук, если не знать, что он означает.

Я молился – пообещав заказывать обедню каждый день в течение следующего месяца, – когда стрела попала во французика.

Издав негромкий, сдавленный звук, он рухнул, словно камень, падающий в колодец, дрыгнул пару раз руками и ногами, потом замер.

Мое внимание было устремлено не на него, а на костер, вокруг которого сидели его товарищи. Никто не пошевелился и не крикнул, и я перевел дух. С два десятка мгновений – сердце бешено колотилось – я наблюдал за ними, но никто не двинулся с места.

Взгляд мой обшарил темноту справа от нас, там, где скрылся Жан. Где же его носит, бога ради?

Я посмотрел на Риса. Тот лихо подмигнул.

Сердито посмотрев на него, я снова повернулся к французам. Было ясно, что рано или поздно они хватятся пропавшего друга. Как я ни порывался отправиться на поиски Жана, страх оказаться вместе с ним на чужом берегу удерживал меня. Я стоял без толку, чувствуя себя придворным шутом. Тогда я взял арбалет; это помогло, но только самую малость.

Не знаю, сколько еще времени я стоял так, тщетно поджидая Жана: сто мгновений, а может, двести. Мне они показались десятью годами.

– Гийом! – раздался оклик со стороны костра, где сидели дозорные.

Мы с Рисом тревожно переглянулись. Гийомом, видимо, звали убитого часового.

– Гийом! Où es-tu, crétin?[22]

Голос звучал беззаботно. Затем началась перепалка – французики решали, кто должен искать товарища.

Враг ничего не подозревал, но это ничуть меня не обнадеживало. Если Жан не появится прямо сейчас, нас обнаружат вторично.

– Гийом?

Голос был другой, в нем звучала тревога.

У костра поднялся мужчина. В руках он держал арбалет.

По моей спине заструился пот. Нашему везению пришел конец. Этот дозорный заметит нас или лодку задолго до своего незадачливого приятеля, и по его зову на берег выскочат дюжины французиков.

Я уловил слабый намек на шевеление справа от себя. Сквозь темноту было видно, как кто-то невысокий перемещается проворно и бесшумно. Таким низкорослым мог быть только Жан.

Даже не помню, когда я в последний раз испытывал подобное облегчение.

– Гийом!

Голос стал сердитым.

Голова Жана повернулась. Он заметил француза с арбалетом, а тот в свою очередь заметил его. Принять мальчишку за Гийома он не мог – парень был слишком малорослым. В один короткий миг арбалет вскинулся и раздался щелчок спускового рычага.

Клянусь, сердце мое перестало биться.

Было слишком темно, чтобы проследить за полетом стрелы, но Жан продолжал бежать, а тихий плеск с отмели дал понять, что французик промахнулся.

Мгновение спустя наши уши наполнились криками тревоги. Жан, с улыбкой до ушей, мчался как ветер.

– В лодку! – прошипел я.

Он подчинился, проворно запрыгнув на нос.

Я выстрелил во француза – мимо, – передал Жану арбалет и столкнул лодку на течение. Я не думал, что глубокое место начинается почти сразу, – должно быть, подплывая, мы обогнули омут. Я ушел под воду с головой, отчаянно стараясь достать ногами дно, потом всплыл, мокрый и злой.

– Руфус? – Рис замер на веслах. – Руфус!

– Греби! – велел я, отплевываясь. – Греби во все лопатки!

У него не было времени, чтобы обсуждать приказ. К реке приближался уже топот шагов, все новые голоса перекликались друг с другом, слышалось щелканье арбалетных рычагов. Валлиец налег на весла, и наше суденышко помчалось по воде.

Я плыл следом, надеясь, что в мою голову попасть достаточно трудно. Всплеск. Брызги обдали правое ухо и щеку. Стрела упала всего в футе от меня.

Меня скрутил жестокий позыв к опустошению кишечника. Когда человек переживает сильнейший страх,