Контур человека: мир под столом - Мария Александровна Аверина

– Так… а вот и хлеб, – сказала Бабушка. – Стой здесь и никуда не уходи, я буду вот тут… Смотри, видишь?

– Ага. – Я едва повернула голову, с трудом заметив, что пекарня располагается сразу за стенкой секции игрушек. Мне было совсем не до этого!

Я просто обомлела перед этим игрушечным великолепием! Паровозики, блестевшие отчищенным серебром запчастей, разноцветные машинки, куклы, почти настоящие самолеты, только маленькие, всевозможные Барби в роскошных вечерних платьях, совсем «всамделишные», пугающие своей похожестью младенцы с запасами ползунков, распашонок и пеленок, кукольная мебель, посуда, игральные карты, настольные игры… и – мягкие игрушки! Мягкие игрушки, которых у меня никогда не было.

Нет-нет, не подумайте, я не была обделена! У меня была юла, отданная соседкой Зинаидой Степановной ко дню моего приезда из дома ребенка. Поскольку под красной ручкой у нее был зубчатый железный стержень, мне все казалось, что это такое специальное детское сверло. Из всех своих маленьких силенок нажимая на ручку, я думала, что с его помощью смогу просверлить в полу маленькую дырочку, заглянуть в нее и проверить: права ли Бабушка, утверждавшая, что люди, живущие под нами, страшно сердятся, когда я бегаю по квартире.

Кроме того, у меня была кукла-невеста. Она попала ко мне аккурат с той свадебной машины, которая увозила в загс мою Тетю и будущего Дядю Володю. Отбушевавшие торжества не помяли ее нарядного пышного белого платья и очаровательной короткой фаты, кокетливым веночком прикрепленной к почему-то синим волосам.

Но играть этой куклой я боялась. Во‐первых, потому, что мы с ней долгое время были… одного роста. Во‐вторых, она… ходила и разговаривала: если поставить ее на пол, поднять ее руку и легонько потянуть, то кукла послушно переставляла по паркету свои аккуратные белые туфельки, хлопала ресницами и тоненьким однообразным голоском без всякой интонации говорила «мама». При этом двигалась она с совершенно немыслимой для меня «черепашьей» скоростью, и малейшее убыстрение моих шагов приводило к тому, что кукла со страшным грохотом падала лбом в пол. В этот момент из кухни непременно вылетала Бабушка, подхватывала куклу, оправляла ее смявшееся белое платье и сбившуюся фату и начинала долгий разговор о том, что, какие бы игрушки ни попали в мои руки, от них не останется «рожек да ножек». Рожек у куклы я так и не нашла, сколько ни искала, а ее мощные ножки, немногим уступающие по толщине моим, еще надо было уметь выломать! Пару раз так «прогулявшись» с ней по квартире, я заскучала и от ее какого-то пугающе-неживого вида, и от однообразия этого «аттракциона». Кукла долго еще сидела, старательно тараща свои голубые глаза, на полке над моей кроватью, а потом Бабушка убрала ее в целлофановый пакет в шкаф – «чтоб не пылилась».

А еще у меня была гигантская неваляшка Надя – ее мне в неожиданном порыве душевной щедрости презентовала соседка с первого этажа Нина Ивановна. Изначально, конечно, огненно-оранжевая красавица была Машей. Но этот факт меня непонятным образом раздражал – не много ли Маш на одну нашу небольшую квартирку?

Правда, какое-то время это было удобно.

– Маша, – кричала, например, Бабушка из кухни, – иди мыть руки!

Руки я мыть не любила и поэтому решала, что сейчас Бабушка зовет неваляшку. Тем более что с ней мы тоже долго были почти одного роста. И поэтому, когда минут через пятнадцать в комнату влетала разъяренная Бабушка и кричала: «Маша! Ну что, я за тобой бегать должна? Сколько можно тебя звать?», я с самым невинным видом указывала на неваляшку и спокойно отвечала: «А она не хочет!»

Но скоро я заметила, что Бабушка от этого впадает в неконтролируемую ярость, и руки мыть все равно приходится. Так сама собой окончательно отпала необходимость в наличии в квартире двух Маш.

И неваляшка стала Надей. Но все равно за ее бесполезность и строптивость я ее недолюбливала. Дело в том, что ее практически невозможно было уложить спать, поскольку она была отчетливо сильнее меня. Я приходила к ней со своим одеялом и подушкой, стелила ей из тряпочек мягкую постельку, гладила по голове, ложилась рядом, показывая, что я тоже укладываюсь спать, – ни в какую! Когда же я осторожно пыталась пригнуть ее к земле, она вырывалась и, некоторое время покачавшись, неизменно выпрямлялась, словно солдат на посту, отчего все время казалось, она меня нарочно дразнит. Через какое-то время наши с ней отношения стали напоминать скорее ожесточенную схватку, нежели невинные детские игры. Я бросалась на нее всем телом, давя к земле, а она, круглая, обтекаемая, сперва отбрасывала меня, а когда я стала постарше и потяжелее – каким-то непостижимым образом все время издевательски выскальзывала, выворачивалась и, все так же неизменно улыбаясь всем своим круглым ликом, снова покачивалась, словно «подначивала»: «Нет, ты не заставишь меня делать то, чего я не хочу!»

Но однажды мне все же удалось ее победить! В одну из таких потасовок неваляшка… треснула. В образовавшуюся в ее широченной юбке треугольную прореху стал виден огромный тяжелый блин, на котором лежал… колокольчик. Колокольчик в моих руках зазвонил тоненьким веселым голоском, а непонятный тяжелый блин этот я вытащила и… о чудо! Надя покачнулась и легла. Сама! Я постелила ей на подоконнике, заботливо укрыла ее цветной тряпочкой, и… больше она меня никогда не интересовала.

Зато пластмассовый Паровозик радовал меня своим послушанием – он возил все: на улице – песок, листики, камушки и улиток, а дома – печенье, яблоки и конфеты. Игрушки из «Киндер-сюрприза» уезжали на нем в самые далекие фантастические страны, располагавшиеся в неожиданных местах: в кухонном шкафу среди кастрюль, в Бабушкином шифоньере, под ванной и даже за унитазом. Ибо преимущество Паровозика было в том, что он не нуждался в рельсах и поэтому мог ездить не только по полу или по столам, но и по стенам, и если бы я дотянулась до потолка, то и там ему не было бы препятствий! Спал Паровозик в специально построенном мной из подаренного Тетей Раей конструктора домике-гараже.

На нем очень любила кататься Худая Обезьянка. Я сейчас даже не вспомню, откуда она взялась – такое ощущение, что это пластмассовое чудо было у меня всегда. Самой замечательной особенностью этой игрушки было ее хроническое озорство! О, мы с ней очень понимали друг друга! Из-за того, что не только ее длинный хвост, но и все четыре ручки-лапки были загнуты крючком, Худую Обезьянку можно было подвесить во всех самых неожиданных местах нашей квартиры! Ее обнаруживали зацепившейся за штору (не спрашивайте только, кто ножницами проделывал для этого в ткани специальную маленькую дырочку!), свисающей с ручки входной двери; она болталась вниз головой над