Святая Русь (Энциклопедический словарь русской цивилизации) - Платонов Олег Анатольевич

Но ведите мя ко Господу милосердному.

Я при смерти в делах своих покаялась,

В коих волен, милосердный Бог простит меня.

Вы же что, мои друзи, ближние сродницы,

Остояще гроб и тело лобызаете?

Вы почто меня водой омываете,

Не омывшегося слезами перед Господом?"

Здесь даже слишком обытовлена потусторонняя тайна, но сколько пронзительного (как будто это наши умершие матери) в стенании трепетной души, умоляющей ангелов не отдавать ее, несчастную, в "руки злых духов", а вести скорее ко Господу, в милосердие которого она верит, и вдруг это обращение к земной родне своей, оплакивающей умершего, вызывающее светлую улыбку, укор сродникам с простодушным заискиванием перед Господом. В этом духовном стихе выражена народная вера в милосердие горних сил к нашим грешным душам (кстати, так же, как и в рублевских фресках о страшном суде во Владимирском Успенском соборе).

По своему содержанию к духовным стихам может быть отнесена и "Повесть о Горе-Злочастии" - о злоключениях молодца, ушедшего из родительского дома, пожелавшего жить своим умом, по своей воле, который после житейских мытарств, душевных терзаний уходит в монастырь.

В 1660-х появляется первый в русской литературе опыт романа - "Повесть о Савве Грудцыне", принадлежащий безвестному автору. Это история о том, как сын богатого купца Саввы, ставший рабом исступленной страсти к молодой жене старого купца, закладывает душу дьяволу, дабы вернуть любовь прельстившей его женщины. Уже здесь, можно сказать, видны зачатки того психологизма "темных страстей", который получит такое углубленное развитие в позднейшей литературе (Рогожин в "Идиоте" Ф.М. Достоевского, молодой купец Петр в пьесе А.Н. Островского "Живи не так, как хочется"). Савве во всех обстоятельствах жизни сопутствует "мнимый брат" - бес, он же ведет его в "град велик", к престолу "отца" своего, которому Савва вручает написанное под диктовку беса письмо о своей готовности служить дьяволу. И этот постоянный спутник героя бес предстает собственно как двойник Саввы, недаром и возникает он на пути его сразу же, как только герой "мысль положи во уме своем", что "аз бы послужил диаволу", если бы тот восстановил любовную связь. Двойничество в русской литературе станет обычным явлением разорванного безрелигиозного сознания (напр., разговор Ивана Карамазова с чертом у Достоевского).

Одурманенность страстью доходит у Саввы до того, что он ни во что ставит (и даже смеется над ними) письма к нему матери, которая умоляет его бросить "непорядочное житие" и возвратиться домой. Материнское проклятие не трогает его, что было беспримерным для того времени нравственным падением. (Можно вспомнить историю, когда сам молодой царь Михаил Романов, несмотря на то что его поддерживал отец, митр. Филарет, вынужден был отказаться от женитьбы на любимой из-за несогласия матери.) То, о чем еще сто лет назад на церковном Соборе с его "Стоглавом" говорилось в сдержанной форме (об ослаблении духа веры, древнего благочестия), теперь вырывалось в литературе греховными страстями людей, для которых уже нет сдерживающих пут "Домостроя". Новые веяния носились в воздухе, и не только в сугубо плотских проявлениях. Дух новизны тонко уловлен В.Ф. Одоевским, автором "Русских ночей", и в атмосфере европейской жизни примерно той же эпохи (жена Баха испытывает смятение, когда впервые слышит исполняемую гостем новую, светскую музыку - после привычной для нее величавой, "вечной" музыки мужа трепетом отзываются в ней страстные мирские звуки). Но "Повесть о Савве Грудцыне" заканчивается в духе псалма 61: "Только в Боге успокаивается душа моя". От погибели его избавляет милосердие Богородицы, по повелению Ее он становится иноком.

В сер. XVII в. в русской православной церковной жизни произошел раскол, ставший нашей национальной трагедией. К этому времени более чем вековая идея "Москва - Третий Рим" (от падения Византии) стала восприниматься уже не теоретически, а как вполне осуществимая на практике. Но для того, чтобы Русская Церковь стала вселенски православной, необходимо было сблизить ее с греческой церковью, устранить различия между русскими и греческими церковными книгами. Это и стало предметом церковной реформы, проведенной царем Алексеем Михайловичем и патриархом Никоном. Нововведение вызвало мощное сопротивление приверженцев старины во главе с вождем старообрядцев протопопом Аввакумом. Написанное им о себе в земляной тюрьме Пустозерска на берегу Ледовитого океана "Житие" (1673) - венчая отроги древнерусской литературы как одна из главных ее вершин, открывает вместе с тем новые пути русского слова. Почему до сих пор, спустя три с лишним столетия, так действует на нас слово Аввакума? Потому что за этим словом стоит сам автор, обжигающая правда, подлинность всего пережитого им, его готовность пойти за веру на костер (чем и закончилась его героическая, мученическая жизнь). В своем слове он "дышит тако горящею душою", употребляя его собственное выражение. Вот уж где поистине: "Как живу, так и пишу. Как пишу, так и живу" (как впоследствии определял принцип своего жизненного поведения один из русских писателей). Эта целостность, неразрывность слова и дела стали и этическим заветом славянофилов, ставивших во главу угла писательской личности нравственные качества (И.В. Киреевский: поставить "чистоту жизни над чистотой слога").

Аввакум - не писатель в общепринятом "профессиональном" значении слова, писательство для него - необходимое средство борьбы. "По нужде ворчу, писал он, - понеже докучают. А как бы не спрашивали, я бы и молчал больше". Но в этом "ворчании" - какой художник слова! Какое богатство жизненно психологических связей протопопа с миром (царь Алексей Михайлович, патриарх Никон, боярин Ртищев, Симеон Полоцкий, боярыня Морозова, воевода Пашков, священники, паства и т.д.), и какая, иногда в нескольких словах, изобразительная сила в показе человеческих характеров, какое разнообразие интонаций (от язвительной по отношению к Никону до задушевной - с женой Марковной)! И совершенно уникальный, "природно русский", разговорный народный язык ("принципиально непереводимый" на европейские языки, по Достоевскому).