Святая Русь (Энциклопедический словарь русской цивилизации) - Платонов Олег Анатольевич

Изучавший состояние России конца XVIII в. (в т. ч. и в парижских архивах) академик Е.В. Тарле пришел к заключению, что тогдашняя "русская торговля и промышленность были гораздо более развиты, чем в большинстве континентальных держав, и что (кроме Франции) ни одна страна не была столь экономически независима, как именно Россия тех времен". Громом побед славили Россию на всю Европу, как тогда говорили - вселенную "екатеринины орлы" Потемкин, Румянцев, Суворов, Ушаков, Репнин. В лучших творениях Державина классическая условность сметается силой вдохновения, исторического чувства автора. Сам поэт считал себя певцом Фелицы - императрицы Екатерины II, связывая свое бессмертие как производное от ее бессмертия. Он и певец государственного величия России, ее ослепительных побед, ее великих полководцев. Много стихотворений он посвятил Суворову, с которым был в добрых отношениях и с кем его объединял общий для них высокий патриотизм.

Державина с цельностью его личности как государственного деятеля и великого пиита, убежденного консерватора, обошло стороной модное в то время "просветительство". В стихотворении "Колесница", написанном при известии о революционных событиях во Франции в 1793, говорится об этой стране: "От философов просвещенья... ты пала в хаос развращенья". Спустя полвека с небольшим Ф.И. Тютчев, долгие годы живший на Западе, в статье "Россия и революция" основным свойством революции назовет ее антихристианский дух. Основа западной цивилизации - "человеческое я, заменяющее собою Бога". И не к нынешним ли "российским демократам", объявившим "перестройку-революцию", ориентирующимся на "цивилизованный" Запад, можно отнести слова Тютчева: "Революция, если рассматривать ее с точки зрения самого ее существенного, самого первичного принципа, есть чистейший продукт, последнее слово, высшее выражение того, что... принято называть цивилизацией Запада... Мысль эта такова: человек, в конечном счете, зависит только от себя самого...".

В статье "О лиризме наших поэтов" Гоголь, говоря о некоторых стихотворениях Ломоносова, Державина, Пушкина, Языкова, писал: "Наши поэты видели всякий высокий предмет в его законном соприкосновении с верховным источником лиризма - Богом, одни сознательно, другие бессознательно". "Я есмь - конечно, есть и Ты!" - воскликнет он в своей знаменитой оде "Бог". Глубоким религиозным чувством одушевлена эта ода, где поэтические образы определение свойств Творца - не посягают на христианскую догматику. Бог, земная судьба человека и вечность, смысл бытия - об этих тайнах много размышляет поэт. "Жив Бог - жива душа моя!" - уверяет он в стихотворении "Бессмертие души". Не может умереть дух - сущий, непостижимый, живущий внутри и вне человека. В стихотворении "На безбожников" он видит в вольнодумцах духовных слепцов, не признающих всевышнего промысла, полагающих, что в мире правит слепой случай.

Собственные порывы его мысли о тщете земной прерываются светлой нотой веры:

"Все суета сует! - я, воздыхая, мню:

Но бросив взор на блеск светила полудневна,

О, коль прекрасен мир! Что ж дух мой бременю?

Творцом содержится вселенна.

...Он видит глубину всю сердца моего,

И строится моя Им доля".

Это из стихотворения "Евгению. Жизнь званская", обращенного к митр. Евгению Болховитинову, другу Державина, археологу и историку русской литературы. В заключительной строке поэт говорит о своем доме в Званке на берегу Волхова: "Здесь Бога жил певец, Фелицы".

Смерть и бессмертие. Как все крупное, колоссальное в исторических личностях XVIII в., в их деяниях вызывает мощные, победительные звуки державинской лиры, так по контрасту с ними, с несокрушимостью, кажется, светского блеска и земной славы, воплем ужаса и недоумения отзывается реальность смерти.

Где стол был яств, там гроб стоит;

Где пиршеств раздавались лики,

Надгробные там воют клики,

И бледна смерть на всех глядит.

("На смерть князя Мещерского")

Смерть никого не щадит: и царей ожидает такая же участь, как и их рабов. Горестью и отчаянием пронизано стихотворение "На смерть Катерины Яковлевны", жены Державина.

Роют псы землю, вкруг завывают,

Воет и ветер, воет и дом;

Мою милую не пробуждают;

Сердце мое сокрушает гром!

...Все опустело! Как жизнь мне снести?..

Невольно приходит на память описание в повести Андрея Платонова "Сокровенный человек", как машинист Пухов, похоронивший жену, с опустелой душой встречает утро в опустевшем для него доме и мире: "...вьюга жутко развертывалась над самой головой Пухова, в печной трубе, и оттого хотелось бы иметь рядом с собой что-нибудь такое, не говоря про жену, но хотя бы живность какую... Нечаянно он крикнул, по старому сознанию: - Глаша! - жену позвал; но деревянный домик претерпевал удары снежного воздуха и весь пищал. Две комнаты стояли совсем порожними, и никто не внял словам Фомы Егорыча".

Через столетие с лишним порываются друг к другу стенания живых человеческих душ, несмотря на "классицизмы" и "соцреализмы".

В оде "Тление и нетление", посвященной памяти М.И. Кутузова, Державин предается раздумью о смерти и бессмертии. Нетленье, бессмертие Кутузова поэт видит в его деяниях как сына Отечества, как его спасителя.

Современник Державина А.Т. Болотов в своих записках от 1796 писал о нем: "Славный наш поэт, Гаврила Романович Державин - не русский, а татарский дворянин с низу и потому называется мурзой" (Державин был потомком татарского рода Багрима.) И о себе, касаясь истории своих предков, Болотов сказал: "Скажу вам, любезный приятель, что я природы татарской!., сие ничто иное значит, как то, что первые наши предки были татары и выехали в Россию из Золотой Орды".

Оба потомка татарского рода стали гордостью России, и это только лишний раз доказывает, сколь мощно было обаяние, влияние русской, православной культуры, что она становилась родной для людей иной народности, национальности. И оба они остались верны православной вере, когда многие их современники-вельможи впадали в соблазн вольнодумства, масонства. По словам автора "Истории русской словесности" А. Галахова, масоны неоднократно привлекали Державина в "свое отечество, но всегда без успеха". А Болотов сам рассказывает, как, познакомившись в Москве с М.М. Херасковым и зная его принадлежность к "масонскому ордену", он проявлял в общении с ним "возможнейшую осторожность": "...как он ни старался уговаривать меня, чтоб я когда-нибудь приехал к нему на вечерок, но я, ведая, что по вечерам бывают у него собрания сокровенные по их секте, и опасаясь, чтоб не могли они меня каким-то образом и против хотения моего втянуть в свое общество, всегда извинялся недосугами..." И уже младший современник Державина и Болотова С.Т. Аксаков расскажет впоследствии в своих воспоминаниях "Встреча с мартинистами", как в начале XIX в. ему, молодому человеку, с опасностью для жизни удалось избежать силков масонских.