Весь Валентин Пикуль в одном томе - Валентин Саввич Пикуль

кружило их. Как назло, пруссаки открыли огонь, и река покрылась взметами от ядер. Стучали пули. Мокрый до нитки, потеряв в реке сережку из уха, де Еон ввалился в палатку графа Герши, наполненную звучным тиканьем множества часиков.

— Граф, сто тысяч зарядов… как вы и просили у Брольи!..

— Молодчага! — ответил родственник. — Дайте я посмотрю на вас… Вы — хороши! Теперь, Шарло, везите заряды дальше.

— По ретраншементам пусть развозят ящики ваши офицеры.

— А мои офицеры — не извозчики, — ответил ему Герши. — Прежде вы полистайте геральдические альманахи, а потом уже вряд ли сунетесь к ним со своими ящиками!

— Мне плевать на их знатные гербы, — обозлился де Еон. — Я свалю все заряды обратно в Везер, а имена ваших сиятельных маркизов впишут на скрижалях позорных памятников…

Граф Герши поднялся:

— Ты неплохо машешь шпагой. А… каково тебе палки? И тростью (на правах старшего сородича) он огрел кавалера. Но тут же был сражен оплеухой.

— Извините, — сказал графу де Еон. — Но этим дело не кончится, и ваши часики пойдут с молотка… Это я вам обещаю!

Так началась вражда с графом Герши, которая вскоре окончательно запутает судьбу нашего кавалера. А пока что де Еон служил, командуя драгунами. Его покровители, графы Брольи, подверглись опале, но эта опала де Еона почти не коснулась. Он поспешил в Париж, и Терсье был по-прежнему с ним любезен.

— Чего вы желали бы теперь? — спросил он де Еона.

— Если суждено зимовать, так лучше зимовать в России.

Терсье задумчиво сказал:

— Бретель там сильно мерзнет. А жена его допустила оплошность, не поцеловав руки великой княгини Екатерины, и был страшный скандал, который имел отзвуки даже в Мадриде… На всякий случай, — рассеянно пообещал Терсье, — будьте готовы!

— Ехать в Петербург? Какое счастье…

Терсье сидел перед ним, весь в черном, похожий на священника, лицо главного шпиона короля было почти бесстрастным.

— Не стану скрывать от вас: вы замените Бретеля, вы станете послом в России… Вас ждет блестящее будущее, шевалье, если вы… если… Впрочем, ступайте! Можете доставать шубы из сундуков. Можете делать долги на дорогу — король их оплатит!

* * *

В декабре 1761 года, опираясь на костыль, Питт-старший покинул парламент. Фридрих, с уходом своего могучего покровителя, разом лишался британских субсидий. «Еще один шаг русских, — писал король в эти дни, — и мы погибли!» В отчаянии он бросился в союз с татарами; крымский хан прислал, посла в Берлин, крымцы и ногайцы должны были напасть на Россию с юга… Среди всеобщего смятения кабинетов Европы Россия — единственная! — твердо и энергично продолжала идти к полной победе.

В этом году Европа впервые обратила внимание на Румянцева: у России появился молодой талантливый полководец, и ему стали пророчить громкую славу в будущем. Бутурлин со своей армией так и «пробаловался» все лето с австрийцами, а корпус Румянцева отвоевывал Померанию, геройски сражался под Кольбергом. И флот и армия снова были вместе; сообща они открыли эту войну, сообща они ее закрывали.

Теперь Румянцев готовил поход своей армии на Берлин со стороны моря. Не для набега, — для утверждения в Берлине полной капитуляции. Фридрих — как опытный стратег — отлично понял это. Пришло время небывалого упадка духа. Запасшись ядом, король заперся от людей, и целых два месяца его, словно змею из норы, нельзя было выманить наружу. Пруссия обескровела, разруха и голод царствовали в ее городах и селениях. Дезертиры толпами шли к русским, прося о подданстве. Румянцев в эти дни изнемогал от наплыва солдат Фридриха, у которых были отрезаны носы и уши, — уже наказанные за побег, они бежали вторично…

Совсем неожиданно король покинул свое заточение.

— У меня болят даже волосы, — признался он. — О душе своей я молчу… Кажется, я исчерпал кладезь своего вдохновения, фортуна опять стала женщиной, капризной и подлой. Итак, решено: ради спасения остатков великого королевства я передаю престол племяннику своему — принцу Фридриху Вильгельму Гогенцоллерну.

Он даже не упомянул о «чуде», которое должно спасти Пруссию от полной гибели. Но это «чудо» действительно произошло.

* * *

И вот в последний раз вскинули гайдуки паланкин — понесли Елизавету Петровну в театр. Распухшей тушей лежала на носилках императрица, оглушенная крепкими ликерами. А рядом вприпрыжку скакал курносый и резвый мальчик в кудряшках, внучек ее Павел, сын Екатерины и племянника Петра. Все дипломаты, аккредитованные тогда в Петербурге, были чрезвычайно взволнованы «поразившей всех нежностью» императрицы к этому ребенку.

В сердце умирающей женщины уже созрело роковое решение: «Петру Третьему не бывать — бывать на престоле Павлу Первому!» Так, отбрасывая прочь законы престольные, дабы уберечь честь России, Елизавета хотела восстановить на престоле России внука, под регентством опытных царедворцев

— Шуваловых… Теперь паланкин плыл по воздуху; мальчик держал в своих маленьких ручонках горячечную и влажную длань царственной бабки.

Публики в театре не было, и Елизавета велела:

— Пустите солдат. Чего же актерам пустому залу играть?

В придворный театр были запущены солдаты с улицы. Посадив на колени внука, Елизавета досмотрела до конца свой последний спектакль. Потом она встала и низко, в пояс поклонилась солдатам. Это был ее последний политический жест: «дщерь Петрова» отблагодарила поклоном солдат, принесших России славные победы.

— Прощайте, люди добрые! — сказала она, горько плача…

Заглушая вином тоску скорой смерти, говорила она близким:

— Одним мучусь! Урод мой племянник все разворует и опозорит. И будет он ненавидеть все, что я любила, и будет любить, что я ненавижу… Подпустить его к престолу нельзя!

Был день торжественный: Россия салютовала войскам Румянцева, взявшим неприступную крепость Кольберга, профессора академии слагали в честь российского Марса возвышенные оды. В этот день смерть придвинулась к Елизавете,