Отвага и любовь - Кэтрин Арчер

Да, но, если Мередит виновна, все меняется…

Память вернула его к последним неделям, которые они провели вместе. Каждый раз, когда он готов был обвинить ее в каком-нибудь проступке, она оказывалась ни в чем не виноватой. Даже ее совсем уж очевидное вероломство, когда она вышла за него замуж притом, что он ничего не подозревал, было оправдано любовью к ее сестре. Ее преданность Селесте никогда не подвергалась сомнению. Мередит никогда не считала необходимым объяснять мотивы своих поступков, считая свои добрые намерения достаточным доказательством. Не было ничего удивительного в том, что она отказалась доказывать свою невиновность. Это было бы не в ее стиле. Она была очень гордой, его жена.

А почему она должна была объяснять? Он сам делал так? Ответ был ясный и недвусмысленный: нет. Саймон прав. Он ничего и никому никогда не объяснял.

Снова и снова Роланд возвращался к мысли, что только страх мешал ему всецело отдаться своим чувствам к Мередит. Он упрямо не сознавался в этом. Саймон был прав также, говоря, что он судил Мередит, исходя из опыта событий своего прошлого.

Действительно, зачем ей пытаться убивать его?

Что она выиграла бы от этого? Роланд не смог ничего придумать.

Но самое главное, что в глубине души он знал: Мередит просто не была способна на такое. Ему не нужны были доказательства. От одного только осознания этого немного стихла боль в сердце. Роланд встал и взъерошил дрожащей рукой волосы. Господи, он, кажется, совершил самую большую глупость в своей жизни.

Мередит, даже не обернувшись, сразу поняла, что вошел Роланд.

— Мередит.

Она была удивлена, услышав замешательство в его голосе, но дала себе клятву не показывать этого. Она медленно поднялась со стула, стоявшего у открытого окна, и повернулась к Роланду.

Она заставила себя холодно взглянуть ему в глаза, те самые, которые всегда обладали способностью видеть ее насквозь. Это оказалось гораздо легче, чем она предполагала. Возможно, потому, что что-то внутри ее умерло — умерло и было навсегда предано земле. Она подумала: это, наверное, было ее сердце.

Он пристально смотрел на нее. Его брови сошлись на переносице, когда он снова, теперь вопросительно, произнес ее имя:

— Мередит?

Она ответила, и ей показалось, что ее голос зазвучал откуда-то издалека:

— Да, милорд.

Он быстро пересек комнату.

— Все в порядке?

Она подняла на него глаза, смущенная этим вопросом и удивленная, что Роланд задал его. Он поверил в то, что она пыталась убить его. Как же, по его мнению, она должна была прореагировать? Она ответила автоматически:

— Настолько, насколько это возможно. — Мередит распрямила плечи. — Зачем вы пришли? Хотите обвинить меня еще в каком-то преступлении? Придумали новое наказание за старое?

Он крепко схватил ее за плечи. Взглянув на него, Мередит удивилась озабоченному выражению на его красивом лице.

— Я пришел, чтобы извиниться, сказать, что я понял, что был несправедлив к вам. Мы вместе можем докопаться до сути происшедшего.

Она свирепо посмотрела на него.

— И я должна просто принять ваше извинение, как делала это несчетное количество раз? Должна обрадоваться, милорд?

Он нахмурился.

— Я?

Покачав головой, Мередит перебила его:

— Слишком поздно. С вами так всегда будет: сначала обвинение и недоверие, а потом возвращение к действительности. Я не желаю играть в такие мучительные игры, милорд. — В следующее мгновение откуда-то из глубины ее души, прежде чем она успела помешать этому, вырвалась болезненная правда: — Я полюбила вас, Роланд. Не знаю, как это случилось или почему. Просто произошло, и все, с самого вашего первого прикосновения ко мне в часовне Пинакра. Я никогда не предполагала выходить замуж, жить своей собственной жизнью, и тут вдруг представилась такая возможность. Я обрадовалась этому больше, чем вы могли ожидать. — Она покачала головой. — Потом вы коснулись меня своей большой теплой рукой, и я поняла, что нет пути назад. Независимо от того, как бы плохо вы ни обращались со мной или как сильно я бы ни хотела ненавидеть вас. Он шагнул к ней.

— Но это же чудесно.

Выставив вперед руку, чтобы остановить его, она отступила на шаг.

— Для меня это не что иное, как мука. По крайней мере, так было, пока этот последний удар не уничтожил все. Может быть, теперь, когда моя любовь к вам умерла, я смогу выстоять.

Казалось, он смотрел на нее целую вечность. Глаза его были печальны, и Мередит на мгновение подумала… Но нет, он причинил ей слишком большую боль и снова сделает это. Она отвернулась.

Когда она снова повернулась, его уже не было. Дрожа, Мередит опустилась в свое кресло. Она знала, что солгала ему второй раз с момента их встречи.

Роланд остановился на темной лестнице и прислонился к стене. Он прижал сжатую в кулак руку к сердцу, разрывавшемуся от печали. Она любила его раньше, а теперь нет.

Потеря этого самого драгоценного дара была более разрушительной, чем он когда-нибудь мог себе представить.

Он влюбился, так глубоко и безнадежно, как когда-то его отец влюбился в его мать. Но это еще не трагедия. Трагедия заключалась в том, что по его собственной вине у этой любви не было будущего.

Оттого, что женщина, которую он любил, более чем стоила его любви, было еще тяжелее. Потому что Мередит воплощала в себе все то, чего не было в его матери. Она была самоотверженной, благородной и любящей. Он позволил себе сделать то, что клялся не делать никогда. Он сломал собственную жизнь, но не тем, что полюбил, а своей боязнью полюбить.

Что ему теперь делать, Роланд не знал. Всю свою жизнь он был одинок и не видел в этом ничего плохого. Теперь же, узнав Мередит и не имея возможности быть с ней, он понял, что значит настоящее одиночество. Будущее рисовалось ему в виде черной реки печали.

Как мог он так с ней поступить?

Эта мысль заставила его глубоко вздохнуть и расправить плечи. Он знал, что не сумеет ничего исправить, и не надеялся, что Мередит когда-нибудь снова полюбит его. Но с этого момента он может относиться к ней с почтением и уважением, которые она заслуживала с самого начала.

Глава четырнадцатая

Мередит не знала, зачем Роланд попросил ее прийти в маленькую комнатку, где он держал свои бумаги.

Ее больше не волновало то, что происходило в Керкланде. Извинение Роланда не могло ничего исправить. Теперь ей было разрешено покидать покои, однако у нее не появилось желания выходить куда-либо. Даже тот факт, что она призналась Роланду в своей любви, не имел для нее большого значения. То, что эта любовь умерла, было очевидно.