Москва, Токио, Лондон - Двадцать лет германской внешней политики - Герберт Дирксен

Некоторые молодые сотрудники нашего посольства успешно вели своего рода богемную жизнь на квартирах, где собирались актеры и художники, демонстрировавшие свои таланты.

Посещения наших консульств, а также промышленных предприятий, таких, как автомобильный завод в Нижнем Новгороде, тракторное производство в Харькове или Dniepostroi, способствовали углублению моего знания не только самой страны и ее возможностей, но также и ее человеческого элемента.

В Ленинграде, Харькове, Киеве и Тифлисе ограничения на общение были не столь строгими, как в столице. Руководители в провинциальных городах не могли удержаться от встречи, когда представитель дружественной державы наносил им визит. Мое владение русским языком, хотя и достаточно скромное, необычайно облегчало эти контакты. Беседы с рабочими и чиновниками открывали значительно больше, чем чтение заметок в "Izvestia" или "Pravda".

Оглядываясь назад на те пять лет в Москве, которые дали мне возможность встречаться с людьми практически из всех слоев общества и разных профессий, я могу сказать без какого-либо предубеждения, что неплохо узнал русских людей вообще и советских русских в частности. Я быстро находил с ними общий язык и сохранил к ним определенную симпатию благодаря их человеческой доброте, их близости к природе, их простоте, бережливости и терпению. На меня произвела глубокое впечатление их способность страдать и приносить жертвы, делая тяжелую работу и проявляя при этом энтузиазм.

На меня также произвел глубокое впечатление страстный фанатизм рядовых членов партии, стремившихся поднять свою отсталую страну, чтобы она могла занять место в ряду самых развитых наций, - попытка трогательная и патетическая. Я близко наблюдал разные типы партийцев - от низших рангов и до самого высокого уровня - и не могу удержаться от вопроса: где истоки той грандиозной яркости их планов и безжалостной мощи их решений, которые требовали жертвовать не только благосостоянием, но даже самой жизнью миллионов людей ради цели, маячившей, как они знали, где-то далеко на горизонте, и которую большинство иностранцев считали абсолютно недостижимой?

Внешне эти члены партии были простыми и скромными людьми, которые не производил и впечатления сильных, волевых, подавляющих собою личностей. Среди них были блестящие умы, большей частью еврейского происхождения, с которыми, как, например, с Радеком, беседовать было истинным удовольствием.

Но за этой кажущейся простотой ума была сокрыта горячая и непоколебимая, почти религиозная, вера в их учение, которая заранее делала любые глубокие дискуссии совершенно бессмысленными. Я помню беседу с Ворошиловым в 1932 году, в ходе которой я выразил серьезное сомнение относительно того, не окажется ли принудительная коллективизация опасной или даже разрушительной мерой для сельского хозяйства России, составлявшего основу ее экономики, и не уменьшится ли до нуля экспорт зерна и, соответственно, средства для оплаты наших кредитов? Ворошилов внимательно выслушал и постарался развеять мои сомнения, однако позднее он, глубоко разочарованный и безутешный, сказал одному из сотрудников нашего посольства: "Посол не верит в нас". Он просто не мог понять, что друг его страны может таить хоть тень сомнения в отношении принципов и планов советского правительства.

Восхищаясь решимостью, с которой была завершена индустриализация, я все же не могу удержаться от вывода, что минимальный нетто-эффект был достигнут с максимальными затратами и человеческими страданиями.

Но больше всего среди советских представителей меня интересовали офицеры Красной Армии. Фактически был создан новый класс, уровень подготовки и развития которого соответствовал - по крайней мере в том, что касалось генералов и старших офицеров, - приблизительно тому же стандарту, который существовал для руководителей в старой германской армии. Эти офицеры Красной Армии были всецело преданными своей стране, людьми убежденными, сдержанными и умелыми. Образовательная работа среди личного состава, проведенная Красной Армией в ходе сражения с неграмотностью и отсталостью, должна быть признана наиболее выдающимся достижением советской системы.

Генералы, такие, как Уборевич, Егоров, Корк, Хейдеман, Путна, Алкснис могли быть отнесены к тому же уровню, что и лучшие представители германского генералитета. Этих людей можно смело хвалить, поскольку все они стали жертвами чистки наряду с такими сомнительными, авантюрного склада типами, как Тухачевский. Создание нового поколения руководителей, способных вести такие кампании, какие они проводили в войне против Германии, следует признать выдающимся подвигом, который Красная Армия совершила всего за два года. Учитывая тот факт, что около 70-80% офицеров Красной Армии, начиная с ранга полковника и выше, были ликвидированы, этот результат можно считать почти необъяснимым.

Выражение "необъяснимый" приложимо и к русскому уму, и к менталитету вообще. Под поверхностью доброты, доброжелательности, искренности, понимания и огромной готовности помочь, скрывался пласт, который оказывал непреодолимое сопротивление любым попыткам исследовать его, предпринимаемым мыслящими по-западному европейцами. Это выходит за рамки данной главы - дать анализ русской души во всех ее проявлениях. Мне необходимо лишь упомянуть имя Достоевского, чтобы указать направление своих мыслей. Смиренное утверждение Киплинга относительно пропасти, разделяющей западный менталитет от дальневосточного, - "и вместе им не сойтись" - может быть в еще большей степени приложимо к пропасти, разделяющей западный ум от русского. Даже внешне эта пропасть выражается шрифтом "кириллицей". А большевистское кредо сделало ее вообще непреодолимой.

Есть много других точек зрения, с которых можно рассматривать эту проблему. Я столкнулся с ней, когда посещал театральные представления, слушал русскую музыку, восхищался старой русской архитектурой или даже когда наслаждался необозримостью русских ландшафтов. Представление исторических персонажей, таких как Петр Великий или Распутин, бесконечные духовные поиски, дискуссии о сценическом воплощении толстовских романов классическим театром Станиславского, психологические лабиринты современных пьес, особое, странное исполнение "Бориса Годунова" - все эти вещи открывали мне новые подходы к тайне русского менталитета, который оказывался точно так же необъясним, как фанатизм самобичевания и самообвинения, идущий по восходящей от Достоевского к показательным процессам большевистской эры.

Возвращаясь из Днепропетровска и ожидая поезд-экспресс в середине ночи на вокзале, наш харьковский консул Вальтер, который досконально знал российский образ жизни, поинтересовался относительно железнодорожного расписания и получил следующую информацию от начальника вокзала: "Nikto nichevo ne snaet!" Генеральный консул заметил: "Как абсолютно по-русски тройное отрицание!" Но потом, совершенно неожиданно, поезд прибыл, несмотря на расписание, спальные места имелись в наличии, и путешествие обратно в Москву было довольно комфортабельным. Такова Россия в двух словах.

На ранних стадиях моей миссии в Москву мы находились под обаянием новых впечатлений, предоставленных нам русской сценой и советским строем, который тогда был не более, чем экспериментом, с тех пор ставший, однако, достаточно распространенным явлением, ныне копируемым многими другими странами. Но постепенно жизнь в Москве становилась для нас все более тяжким бременем, поскольку по мере того, как шло время, становилось все более ясно, что Москва никогда не была приятным для жизни местом, даже когда не было советского правления. Мрачная помпезность Кремля и грациозная элегантность, которую итальянские архитекторы сумели пересадить на российскую почву при строительстве Новодевичьего монастыря в стиле барокко, не могли поднять нам настроение на фоне серого однообразия ветхих домов, тусклых, скверно одетых толп на улицах и торжественной, пугающей пустоты магазинных витрин, украшенных лишь бюстами Ленина или Сталина. Не было парков, способных оживить эту однообразную каменную пустыню, чем, собственно, и была Москва. Чтобы прогуляться или подышать свежим воздухом, вам приходилось ехать в какое-нибудь место в окрестностях города и там прогуливаться вокруг скромных лесов и холмов, любуясь их тихим очарованием и яркими красками, приобретенными за короткие недели трансконтинентального лета.

Во время зимнего сезона я делал несколько попыток покататься на лыжах по холмам и косогорам, куда меня тянул сын Твардовски.

Когда волнение, вызванное новым окружением, начало спадать, старожилы, принадлежавшие к иностранным общинам в Москве, становились все более подвержены депрессиям, особенно после того, как взгляд, брошенный за кулисы, открывал им многочисленные личные трагедии, происходившие на фоне всевластия государственной полиции. Некоторые из наших знакомых исчезли, тогда как их жены кончали жизнь самоубийством. До нас доходили слухи о пытках в Бутырках и других тюрьмах.