Спиридов был — Нептун - Иван Фирсов

Передав через Лестока Елизавете две тысячи ливров, Шетарди делился далеко идущими планами с министром Амело: «Русский без волнения взирает на опасности, которым себя подвергает. Он умирает с истинным геройством. Однако он никогда не имеет мужества выполнить план, который, как ему известно, должен привести его к смерти, в случае его обнаружения, если только он не будет увлечен толпой и ясным сознанием, что тайна их уже выдана. В том случае, если бы проложить путь к престолу принцессе Елизавете, можно быть нравственно убежденным, что претерпенные ею страдания, равно как и пламенная любовь к своему народу, отдалят ее от иностранцев и поселят в ней полное доверие к русским. Как по собственной склонности, так и уступая желанию народа, она немедленно удалится в Москву. Вследствие хозяйственных забот, которым вельможи питают особую склонность и которым они предадутся тем рачительнее, что они не занимались ими уже много лет, флот останется в пренебрежении, и постепенно Россия, как увидят, обратится опять к прежним основным взглядам, которые желали водворить Долгоруковы в царствование Петра II, а впоследствии Волынский, и которые существовали до воцарения Петра I. К этим соображениям можно прибавить еще некоторые частные. Принцесса Елизавета ненавидит англичан, она любит французов».

О чем мечтают французы? Для того чтобы отбросить Россию назад, в первую очередь надо лишить ее флота, закрыть морские ворота в Европу.

Да и науськивая Швецию против России, в Париже, по донесениям Шетарди, предполагали, что Балтийский флот русских давно обветшал, эскадры в море не выходят и шведы без особых хлопот появятся у стен Петербурга.

Анну Леопольдовну с некоторых пор начали именовать «величеством».

9 августа 1741 года в Адмиралтейств-коллегию поступил «Указ из кабинета Ея И. В.: „Понеже получена из Стокгольма подлинная ведомость, что корона шведская, наруша имеющий вечного мира трактат, минувшего июля 24 дня против всероссийской империи войну действительно объявили, и о том в Стокгольме в народе публиковано и шведские войска и корабли, и другие военные суда к действам военным уже готовы... надлежит из той Адмиралтейств-коллегии во флот и прочие места при Балтийском море, и у порта Архангельского при внезапном неприятельском нападении не токмо надлежащий отпор, но и над оным при помощи Божией и поиски чинить и поступать как с неприятелем“.

Зачитав указ, адмирал Головин с грустью взглянул на Захара Мишукова и Василия Урусова, расположившихся напротив него. Два контр-адмирала — вот и вся консилия. Поредели ряды флагманов, мало кого это волнует. Отдали Богу душу Наум Сенявин и Дмитриев-Мамонов, бит плетьми и сослан в Сибирь Федор Соймонов, в Архангельске Бредаль готовит корабли для перегона на Балтику, в Кронштадте недавно скончался Томас Гордон.

— Не стерпели шведы, трех недель не дотянули до двух десятков лет, — прервал молчание Головин, — Ништадтский мир порушили. Ведомо мне, что корабельная эскадра ихова неподалеку от Фридрихсхамна на якорях отстаивается, а галерный флот там же в гавани укрылся. Видать, не особо рвутся в баталию. Лазутчики сказывают, хворь у них в экипажах. Однако нам все одно без промедления надлежит оборону занять наикрепчайшую, столица-то под боком.

Головин кивнул Мишукову.

— Ты, Захар, сей же час отправляйся в Кронштадт. Подними по тревоге все кораблики, кои можно, на рейд выволочи для устрашения неприятеля. Генерала Любераса настропали все батареи крепостные на фортах изготовить для боя и держать в готовности. Наперво накажи убрать все вехи сигнальные с фарватеров, да с той ночи затушить все огни маячные на островах и по берегу.

— Недурно бы и цепями фарватер загородить, — важно вставил Мишуков.

— Канительно, это и к осени не управимся, — саркастически ответил Головин, — а вот пару-тройку посудин ветхих притопить на фарватерах, пожалуй, стоит. Поищи в гаванях пару гнилых купчишек и затопи их на ходовом пути. Шведы наверняка туда не сунутся.

Посматривая на Мишукова, президент Адмиралтейств-коллегии размышлял: «Староват становится Захарий, но хорохорится, подумывает, как бы отсидеться в гавани. Самому мне бы отправиться в Кронштадт» небось и он так подумывает». И, словно отвечая на немой взгляд Мишукова, проговорил:

— Постарайся все произвести досконально, а мне нынче недосуг. — Головин скривил в улыбке рот: — Правительницею велено быть на великом торжестве. В субботу провозглашается обручение ее любимицы Менгден с небезызвестным графом Динаром.

Мишуков понимающе кивнул, насмешливо переглянулся с Урусовым.

История эта тянулась уже много лет. Едва появившись при дворе Анны Иоанновны, семнадцатилетняя принцесса Мекленбургская еще до замужества втюрилась по уши в саксонского посланника Морица Линара. Связь их зашла так далеко, что могла расстроить все планы императрицы о будущих наследниках престола. Пять лет назад по ее требованию саксонский посланник был отозван. Теперь же, добравшись до власти, 23-летняя правительница Анна Леопольдовна немедля вытребовала своего возлюбленного ко двору. Придворные вельможи со страхом поеживались. Им явно мерещился новоявленный Бирон, на роль которого недвусмысленно намекала правительница. Для того чтобы хоть как-то сгладить пересуды о постоянном присутствии в своих покоях Линара, она решила женить его на своей верной подруге недалекой фрейлине Юлиане Менгден.

Обручение прошло на славу, и Линар укатил в Саксонию улаживать свои дела перед свадьбой.

А Головин верно подметил нерасторопность шведов в Финском заливе. Они явно не торопились показать свой воинственный пыл на море. Да и на суше шведские генералы действовали вяло, чем не преминул воспользоваться главнокомандующий русскими войсками фельдмаршал Ласси.

Стремительным ударом русские войска разгромили шведов под Вильманстранд, овладели этой крепостью и пленили генерала Врангеля. Шведы отошли и начали собирать силы. К ним прибыл новый главнокомандующий фельдмаршал Левенгаупт. Он велел подбросить в расположение русских полков прокламацию о намерении шведов «избавить достохвальную русскую нацию, для ее же собственной безопасности, от тяжкого чужеземного притеснения и бесчеловечной тирании и представить ей свободное избрание законного и справедливого правительства».

Шведский король, вроде сочувствуя русским, откровенно намекал на поддержку Елизаветы.

Все «возмутительные» листки доставили в Петербург. Всполошились Антон-Ульрих и Остерман. Встревоженный больной канцлер велел на руках отнести себя к правительнице.

— Ваше величество, несомненно готовится против вас злой умысел, надобны срочные меры.

— Ах, бросьте, граф, ваши фантазии, — весело ответила взбалмошная и беспечная Анна, — лучше посмотрите, какой чудесный наряд придумали портные для моего сына!

Остерман знал, что правительница под влиянием Линара давно не расположена к нему, но не до такой степени.

Прошла неделя-другая, и Анна получила известие от британского посла Финча о замыслах Елизаветы свергнуть ее с престола. Спустя несколько дней, в ночной час, правительницу потревожило письмо обер-гофмаршала Левенвольде — ей серьезно угрожает заговор Шетарди и Лестока с целью воз вести на престол Елизавету. Заставило встрепенуться наконец-то благодушную Анну сообщение из Бреславля — верные люди предостерегали ее, также советовали немедля арестовать Лестока.

Вечером 23 ноября 1741 года, как часто бывало на куртаге[33], за карточным столом у правительницы собрались приближенные вельможи, генералы, иноземные послы. В разгар игры шел обычный светский разговор, но в паузе Анна, посмотрев на Елизавету, вдруг спросила:

— Что это, матушка, слышала я, будто ваше высочество имеет корреспонденцию с армией неприятеля и будто доктор ваш ездит к французскому посланнику и с ним разные фикции в той же силе делает?

Ни тени замешательства или растерянности не появилось на лице Елизаветы. Лишь легкий румянец выдал некоторое смущение, но ответ был скорым и твердым:

— Я с неприятелем отечества моего никаких альянсов и корреспонденции не имею, а когда мой доктор ездит до посланника французского, то я его спрошу, а как он мне донесет, то я вам объявлю.

— Ну, гляди, матушка, сделай спрос, а то, не ровен час, доктора вашего и заарестовать недолго.

Прерванная игра возобновилась, а когда Елизавета вернулась в свой Смольный дом подле Преображенских казарм, где ее поджидал Лесток, на лице ее не было обычной беспечной улыбки.

— Худы наши дела, — вздохнула, раздеваясь, Елизавета, — все домыслы наши известны правительнице.

Трусливый от природы, побледневший Лесток, выслушав Елизавету, пробормотал:

— Что-то предпринять надобно без промедления, каждый час дорог.

По пути домой Елизавета многое передумала. Опереться-то не на кого, да и советчиков и верных друзей раз-два и обчелся, все решала сама.