Спиридов был — Нептун - Иван Фирсов

— До чего мы дожили и какая нам жизнь? Лучше бы-де сам заколол себя, что мы допускаем до чего, и хотя бы-де жилы из меня стали тянуть, я-де говорить то не перестану.

Преображенцы были готовы перейти от слов к делу, «учинили бы тревогу барабанным боем», к ним присоединились бы другие солдаты, «и мы бы-де регента и сообщников его, Остермана, Бестужева и Никиту Трубецкова, убрали». Среди гвардейцев выискались доносчики, преображенцев схватили, начали пытать.

А фельдмаршал Миних ходил из полка в полк, приглядываясь к офицерам, прислушиваясь к глухому говорку сержантов и солдат, у него зрели свои планы. Знал он и о недовольстве среди многих вельмож, обойденных Бироном. Но больше всех горевали родители младенца-императора. Бирон не стесняясь отстранял постепенно их от власти. Дошло до того, что он под благовидным предлогом посадил под домашний арест принца Антона-Ульриха, мужа Анны Леопольдовны.

— Я хочу избавить вас от народного гнева, — лицемерно объяснял Бирон, — ваши нескромные речи вызывают недовольство людей.

И тут же Бирон отстранил его от всех должностей в армии. Анне он передал, что от его, Бирона, воли зависит выслать ее с мужем вообще из России в Германию.

Все это знал Миних и решил побеседовать наедине с Анной. Та разрыдалась.

— С кончиной императрицы я и мой супруг подверглись величайшим оскорблениям и обидам со стороны Бирона. — Принцесса не скрывала своих планов. — Мы уже подумываем, не уехать ли нам из России. Если это произойдет, я надеюсь на вашу помощь, чтобы нам забрать и сына.

Миних нашел, что настало время действовать:

— Не открывали ли свою душу кому-либо, кроме меня?

Вся в слезах, с растрепанными волосами, Анна Леопольдовна отрицательно вертела головой.

— Тогда, ваше высочество, доверьтесь мне, — Миних понизил голос, — я присягал вашему сыну, моему государю, и мой долг защищать вас от произвола регента.

— Каким образом? — растерянно спросила Анна.

— Я избавлю вас и Россию от тиранства Бирона и арестую его.

Пораженная Анна замолкла, а Миних успокоил ее:

— Положитесь на меня и ни одной душе, даже вашему супругу, не рассказывайте о нашей беседе.

Минуло всего три недели регентства, и поздним вечером 8 ноября, как обычно бывало, Миних ужинал у Бирона вместе с графом Левенвольде и уехал ближе к полуночи.

В три часа ночи, как было условлено, в покоях Анны Леопольдовны появился Миних с группой офицеров-преображенцев и попросил:

— Ваше высочество, подтвердите ваши прежние слова.

О дальнейших событиях рассказывал сын Миниха: «Когда офицеры вошли, то она вещала, что она надеется на них, как на честных людей, что не отрекутся, малолетнему императору и его родителям важнейшую окажут услугу, состоящую в том, чтобы арестовать герцога, которого насильствия сколько им ненавистны, столько и известны. Почему и просит она все, что от фельдмаршала приказано будет, Доброхотно исполнять и уверену быть, что их верность без награждения оставлена не будет. Наконец обняла она отца моего, допустила офицеров к руке и Желала им благополучного успеха.

После сего пошел он с ними в кордегардию, взял и 30 человек с караула с тремя офицерами и направил стопы свои прямо к Летнему дворцу, в котором регент тогда находился. Когда они подходили к первому посту Летнего дворца, граф отправил Манштейна вперед предупредить часовых, что фельдмаршал идет с конвоем принцессы Анны Леопольдовны, которая и сама следует за ним в карете, дабы сообщить регенту известия чрезвычайной важности для всей России, и чтобы их пропустили.

Граф отправил своего адъютанта подполковника Манштейна прямо в спальню герцога. Дверь оказалась не запертой ни на замок, ни на задвижку. Манштейн вошел с двадцатью гренадерами, немедленно в постели схватил герцога, заявив, что пришел арестовать его и отвезти в Зимний дворец. Герцогиня стала звать караул, но Манштейн заметил, что караульных с ним довольно. Герцог пытался было сопротивляться, но подоспели гренадеры. В борьбе они разорвали рубашку герцога и вообще обращались с ним грубо. Одолев его, ему завязали руки и заткнули рот. И он, и герцогиня вынесены были на улицу почти в рубашках; когда же герцогиня услыхала, кто привел отряд, она разразилась страшным восклицанием: «Я скорей поверила бы, что всемогущий Бог умер на небесах, чем такой услуге от фельдмаршала». Впрочем, видя, что арестованные почти наги, с постелей сняли два одеяла и набросили на них. Их затем посадили в карету фельдмаршала и пленными привезли в караульную комнату Зимнего дворца».

Как и положено, на следующий день было объявлено об аресте Бирона и всех его присных. В предрассветных зимних сумерках на Дворцовую площадь двинулись гвардейские полки, толпами валили возбужденные горожане, довольные концом правления деспота, державшего страну в страхе. На площади жгли костры, распивали вино из бочек, вельможи присягали новой правительнице.

Во дворце сочиняли очередной манифест, ссылаясь «волеизъявление» народа. «И поэтому принуждены себя нашли по усердному желанию и прощению всех наших верных подданных духовного и мирского чина оного герцога от регентства отрешить».

Посыпались и награды. Остермана пожаловали чином генерал-адмирала, Миниха назначили первым министром, а генералиссимусом стал сам принц Антон-Ульрих. Миних был в обиде и сетовал, что этот чин принадлежит по праву ему. Но новые правители не без умысла устранили Миниха от первой роли в военных делах, опасаясь, как бы он не покусился на права.

Не прошел и месяц, как декабрьской ночью санный обоз увез в далекую Сибирь, в Пелымь, трех братьев Биронов с семействами. Начальник караула подпоручик Шкот, среди прочих сопроводительных бумаг, имел «Инструкцию из кабинета ея императорского величества» о строительстве специальных «хором с острогом» для содержания Бирона.

Чертежи для «особых хором» тщательно изготовил собственноручно фельдмаршал Миних. Старался генерал-фельдмаршал, корпел над схемами и не подозревал, что по злой иронии в недалеком будущем ему самому суждено провести в этих хоромах двадцать лет.

Проводив Бирона в ссылку, Миних посчитал себя уязвленным, начал игнорировать генералиссимуса — Антона-Ульриха. Правительница Анна велела Минину совещаться со своим супругом по всем делам и выдерживать субординацию. Анну Леопольдовну поддержал и Остерман:

— Фельдмаршал, ваше величество, не сведущ в делах политики ни внутри, ни вне державы. Он всю жизнь солдатиками да экзерцициями верховодил. Да и то не всегда с толком. Первым министром ему быть несподручно.

— Ты-то что предлагаешь? — рассеянно спрашивала двадцатитрехлетняя правительница, у которой на уме только и вертелись мысли о предстоящей встрече с другом сердца, саксонским посланником графом Динаром, который примчался в Петербург по ее вызову.

— Потребно разделить все дела нашего кабинета на три департамента. Миниху вменим в обязанность только дела военные и свой каждый приказ в армии, представлять на утверждение вашему супругу, генералиссимусу.

В эту пору Миних захворал и ничего о проделках Остермана не подозревал. Когда тщеславный вояка появился на службе и узнал о своем положении, то сгоряча объявил Анне, что уходит в отставку, подумав: «Авось одумаются, куда они без меня денутся?»

Правители только этого и ждали. На другой день Анна подписала указ об отстранении Миниха от «военных и статских дел».

Остерман вздохнул свободно, он сам побаливал и иногда неделями сидел дома, прикованный к постели...

Выпросив себе звание генерал-адмирала, Остерман сразу стал заметной фигурой по военным делам. Весь военный флот теперь переходил официально в его подчинение. Хотя он ни одного дня не провел на палубе корабля как военный моряк, не знал толком ни одной команды, которые приходилось слышать в молодости, когда он состоял секретарем при вице-адмирале Корнелии Крюйсе, все же интерес к морскому делу у него сохранился до сих пор.

С одной стороны, ему, канцлеру по иноземным делам, частенько приходилось соотносить свои действия с возможностями и силой военного флота. Так сложилось за десятилетие проходившего у него на глазах действа императора Петра Великого, то ли в многолетнем споре со шведами на Балтике, то ли на юге, у Черноморья. Так произошло и недавно, когда французы вмешались на море в спор за «польское наследство», а на подступах к Черному морю не без его, Остермана, наущения Россия отстаивала свои права у турок.

По-другому смотрелся теперь Андрей Иванович и среди правителей.

После генералиссимуса у него был военный чин, равный генерал-фельдмаршалу. В новом качестве ой, в разгар лета, вызвал президента Адмиралтейств-коллегии к себе домой. Теперь в покоях Остермана адмирал Головин, соблюдая субординацию, почтительно слушал генерал-адмирала, но тот был настроен благожелательно.