Спиридов был — Нептун - Иван Фирсов

— Пожалуй, ты прав, Эрнст, передай-ка Миниху, пускай указ сочинит, — согласилась без раздумий царица.

Она и сама боязливо косилась на гвардейцев, а ну очнут воду мутить. Не так давно отправила на плаху прапорщика Барятинского. Так тот похвалился в открытую, что гвардейцы-де цесаревну Елизавету любят, ей верят и умереть готовы, ежели она наследницей желает быть.

От кругов придворных, разобщенных завистью друг к другу, соперничеством за престол, преображенцы и семеновцы разнились сплоченностью и славными петровскими традициями товарищества и солидарности. В то же время они отличались от прочих армейских полков духом преторианства. Служба при дворе, частые караулы в царских покоях позволяли им постоянно видеть жизнь властителей изнутри, с изнанки, частенько выступали они невольными свидетелями неприглядного поведения монархов и вельмож. Сменившись с караула, гвардейцы развязывали языки в казармах, при попойках, судили и рядили о виденном и слышанном, нравах и порядках в царских дворцах. Волей-неволей они становились как бы безмолвными соучастниками наблюдаемых событий. У них притуплялось чувство благоговения перед блеском и мишурой придворной знати. Их не ослепляли увешанные орденами генералы и царедворцы, не удивляла пышность великосветских приемов.

Но близость к монархам иногда оборачивалась бедой.

Молоденький преображенец Петр Панин стоял однажды на посту во внутренних покоях императрицы. Как иногда бывало, на солдата нашла зевота, а в этот момент мимо проходила не отличавшаяся красотой Анна Иоанновна. Панин напрягся, чтобы побороть зевоту, но рот все-таки скривило гримасой как раз в тот момент, когда Анна Иоанновна поравнялась с гвардейцем. Каждый мнит о себе, но и зная свою ущербность, старается скрыть это от окружающих. Невольную ужимку молодого солдата вспыхнувшая от гнева монархиня приняла на свой счет. Панина немедля сняли с поста, посадили на гауптвахту и тут же отправили на войну с турками в походный полк армии Ласси, в Крым.

Подобные выходки царствующих особ создавали своеобразный климат в, гвардии, далеко не в их пользу.

Прекрасно была осведомлена о настроениях у преображенцев и семеновцев Елизавета. В противовес грубой и надменной Анне Иоанновне она компанейски общалась с гвардейцами, казармы которых располагались неподалеку от ее Летнего дворца, привлекала она солдат красотой и доступностью, простотой обхождения и веселостью. Когда верховники избрали на престол Анну, гвардейцы между собой толковали:

— Жаль государыню цесаревну, как мимо нее эту Анну избрали, хоть плачь. И взором она любезна, и дщерь Петрова, а какова-то будет новая государыня?

— Эта государыня уж больно груба лицом.

Произвол Бирона, несмотря на репрессии, вызывал все большую неприязнь не только в гвардии, но и в простонародье. Не мог не заметить этого и адъютант Миниха Манштейн: «До некоторой степени можно извинить эту сильную ненависть русских к иноземцам, в царствование Анны все главнейшие должности были отданы иноземцам, которые распоряжались всем по своему усмотрению, и весьма многие из них слишком тяжко давали почувствовать русским власть, бывшую в их руках. Немало людей лишились здоровья, языка, а то и жизни за предосудительные разговоры о близости Анны и Бирона, о том, как он ее знатно штанами крестил».

Вспоминали, сожалея, гвардейцы и петровские времена. Хоть и грозен был царь, но в сознании россиян остался «справедливым и заботливым и пекся о благе народа», не давал спуску «обидчикам».

Собственно, гвардейцы пошли за Минихом низвергать Бирона, в надежде, что престол займет Елизавета. Но фельдмаршал-немец и не помышлял об этом.

А Елизавета, следуя традициям отца, не чуралась гвардейцев. Угощала их вином при посещении охотно приходила крестить солдатских детей, за что гвардейцы, подвыпив, называли цесаревну запросто кумой.

Неприятно был удивлен Миних, приехавший поздравить Елизавету с Новым годом, «когда увидел что сени, лестница и передняя наполнены сплошь гвардейскими солдатами, фамильярно величавшими эту принцессу своей кумой».

Недолюбливала высокомерного и честолюбивого фельдмаршала Елизавета со времен Анны Иоанновны. Тогда Бирон поручил ему не спускать глаз с великой княжны, и теперь, став первым министром, он продолжал шпионить за ней.

Елизавета не могла простить Миниху и арест своего камер-пажа Шубина, сильного увлечения великой княжны, которому она посвятила свои стихи:

Я не в своей мочи огонь утушить,Сердцем болею, да чем пособить?Что всегда разлучно и без тебя скучаюЛегче б тя не знать, нежель так страдатьВсегда по тебе.

Вовремя ее тоску развеял красавец-певчий из украинской капеллы, Алексей Разумовский. А Шубин до сих пор томился в безвестности на каторге в Сибири и рассчитывать на чью-либо помощь ему не приходилось.

Собственно, рядом с Елизаветой, при воцарений на престол Брауншвейгов, не оказалось сколько-нибудь влиятельного человека. Кроме верного друга Разумовского, Елизавете импонировали лишь ее одногодки братья Александр и Петр Шуваловы и муж двоюродной сестры Михаил Воронцов. Люди довольно неглупые, они разделяли с неуемной цесаревной забавы, маскарады и поездки за город на прогулки охоту. Подпевали вместе с ней в церкви, в голосистом хоре украинских казаков. В зимние вечера увлекались постановками трагедий в любительском театре. И все же эти прекрасные сотрапезники не имели каких-либо связей при дворе, не обладали влиянием среди военной среды, не были столь знатны и богаты.

После кончины Анны Иоанновны, среди праздных увеселений, Елизавета, все чаще оглядываясь на прошлое, задумывается о грядущем. После множества любовных приключений, она, кажется, нашла верного друга. В ее сердце накрепко обосновался Алексей Разумовский. И хотя она ранее зареклась не выходить замуж, теперь подумывала иначе. Но не это волнует кровь цесаревны в последнее время. Что ждет ее, дочь Петра Великого, в будущем?

Так или иначе, как-то ладно все же устраивалась судьба у всех преемников ее отца на престоле, у всех была прочная опора при дворе для восхождения на трон российский.

Матушка, царство ей небесное, опиралась на всемогущего Меншикова. Ее племянника, Петра Алексеевича, вела твердая рука корыстолюбивых князей Долгоруких и ловкого интригана, ненавистного ей Остермана. Верховный тайный совет возвел на трон герцогиню Курляндскую Анну.

Теперь случилось прежде необычайное. Миних с сотней-другой гвардейцев свергнул Бирона и воцарились Брауншвейги. Правда, она, Елизавета, знала, что Миних, уговаривая гвардейцев на переворот, упоминал также ее имя, государыни цесаревны, терпящей его, Бирона, утеснения. Пожалуй, случай с Бироном открыл ей глаза на верный путь.

Она уже разменяла четвертый десяток лет жизни, недалек и «бабий век», и в глубине души уже решилась испытать судьбу, получить то, что положено ей, прямой наследнице Петра I, по праву — возможность править державой. А что такое власть, она насмотрелась. Беспрекословно повелевать людьми, решать их судьбы по своему усмотрению, а главное — никогда не испытывать недостатка в средствах, в деньгах.

«У кого власть, тому и всласть», — усмехалась Елизавета, размышляя о грядущем.

Наступивший Новый, 1741 год привнес в устремления великой княгини нечто новое. Оказалось, что российский трон и все, что происходит вокруг него, находится под неусыпным вниманием европейских держав. Англия, Франция, Швеция — эту троицу объединяло общее: ослабить Россию, низвести ее до положения второстепенной державы. Англия имела большие интересы в развитии торговли с Россией, — перепродавая русские товары, английские купцы завышали цены в три-четыре раза. Но чтобы держать эту выгоду в своих руках, британцы лелеяли мечту разрушить морскую мощь России, ее флот. Франция задумала оторвать русских от союза с ее давней соперницей, империей Габсбургов. Швеция же не скрывала своих намерений вернуть себе земли, утерянные после Северной войны.

Шведский посол, барон Эрик Нолькен, и сделал первый ход в преддверии затеваемой многоходовой и сложной интриги европейских держав в борьбе за право в будущем через своих ставленников влиять на политику России. Ставки в замышляемых кознях были высоки — русский трон в обмен на сговорчивость его владельца.

Анна Иоанновна еще доживала последние дни, а из Стокгольма послу Нолькену поступила депеша, предписывавшая срочно выискать среди русской верхушки людей, способных захватить власть. Следует передать им, что Швеция готова выступить армией для их поддержки в обмен на возвращение шведских земель на Балтике. Депеша предлагала Нолькену действовать в союзе с послом Франции, маркизом де Шетарди.

Нолькен неплохо знал обстановку в Петербурге, сразу взялся за дело и пригласил личного врача цесаревны, лейб-медика Германа Лестока.