Нефритовый слоненок - Галина Востокова

Тот неопределенно пожимал плечами.

– Но все-таки, доктор, в одном фантастическом рассказе тоже писали, что оживили мумию. Я понимаю, что это сказки, но мой прадед не подозревал об электричестве, – опять вступал Махидол.

– Как тебе хочется заглянуть в будущее, мой мальчик! Но допустим, что оживят. Кого? Не слишком ли будет много работы потомкам для оживления всех?

– Зачем всех? Избранных, лучших. – Махидол краснел. – Я вовсе не к тому, что я принц и, значит, достоин.

– Заслуги, заслуги… – Доктор задумывался. – Опять возвращаемся к старому разговору. К наборам благочестивых поступков. И получается, что добрые дела следует делать не потому, что это свойственно человеческой природе, а затем, чтобы собрать побольше заслуг, и тогда обеспечен рай перед следующим перевоплощением. А в нем человек будет богат, знатен и здоров… Меня как личность такая постановка вопроса почему-то оскорбляет: за достойные поступки, как говорил Шопенгауэр, «чаевые» посмертного существования.

Катя мысленно соглашалась с ним, но ощущала нарастающее напряжение и сочувствовала Леку с братьями, которым сложно было защищать основные положения буддизма.

– Накапливать бун, выслуживаться перед потомками, надеясь, что тебя заметят и оживят… Тогда надо строить пирамиды хеопсов и большими буквами сообщать о своих доблестях. – В тоне Вильсона звучали саркастические нотки. – Значит, так: никаких сжиганий и следует забальзамироваться, чтобы было больше «живых» клеток, а на обертку мумии не забыть надеть маску-слепок с выражением благочестия, но без заискивания, чтоб потомки не перепутали с каким-нибудь человечишкой…

– Ну зачем вы все переворачиваете? Написать хорошие книги, совершить открытия…

– Ладно, Махидол, пусть тебя воспроизведут из клеточки через сколько-то лет. Но что это даст лично тебе? Клетки сохранят физиологическую, а не личностную память. И у того мифического Махидола потеряется чувство продолжения тебя нынешнего. Так какая разница между ним и твоим правнуком, в котором тоже частица тебя? Послушайте, мой юный друг, что сказал великий Лейбниц: «Что хорошего, сударь, было бы, если бы вы стали китайским императором при условии, что вы забудете, кем вы были? Разве это было бы не то же самое, как если бы бог в момент, когда он уничтожил вас, создал в Китае императора?» Нет ли здесь ответа на твой вопрос, Махидол?

Катер, вспенивая мутную воду Менама, плыл к королевской резиденции Бангпаин, раскинувшейся в шестидесяти километрах от Бангкока, мимо густых пальмовых зарослей, сонных деревушек, полей, подготовленных к новому посеву риса. Мужчин и женщин, одинаково одетых и коротко подстриженных, трудно было различить на зыбких постройках, прицепленных к сваям, глубоко вбитым в илистое дно, – то ли лодка, то ли домик.

– Моторы, пар… – заговорил Лек. – Прогресс необходим, но иногда жаль расставаться с неторопливыми древними ритуалами. Когда я в детстве ездил в Бангпаин, это всегда был праздник: ладья с высоко изогнутым носом в виде головы чудовища, шелка, позолота, мы в среднем павильончике… рулевой запевает про стройные ряды ладей во главе с прекрасной «Кин Кео», про воду, вскипающую под ударами тонких грациозных весел, про рыбок, снующих в реке, а гребцы в алых одеждах подтягивают ему в такт взмахам: «Хо! Хе! Хо! Хе!»

В прекрасном дворцовом парке голубело блюдечко озера в ожерелье запруд, нарядными игрушками выглядели беседки в виде пагод, мраморные лестницы спускались к воде, изящные мостики перекидывались от островка к островку. Центральным и самым высоким был готический храм, вполне европейский, оснащенный даже прекрасным органом и железными рыцарями, замершими у алтаря.

Совсем другой, фантастически пестрой, оказалась обстановка китайского дворца, построенного в дар королю одним из разбогатевших сыновей небесной империи. Здесь Леку и Кате подали обед из блюд сиамской и китайской кухни. Потом Лек провел Катю по этому сказочному чертогу с узорчатыми изразцовыми полами, колоннами в ажурно-тонкой резьбе. На алтаре возвышалось изваяние безмятежного Будды. Растянутые мочки его ушей символизировали мудрость и силу, протуберанец огня взметался над выпуклостью черепа, плечи, «похожие на голову слона», округлые формы тела, неподвижная поза погруженного в радости нирваны…

Катя задумчиво глядела на очередного Будду.

Расплывшаяся фигура, никакой одухотворенности в облике, «дремота послеобеденной сиесты»… Христианские святые умерщвляли плоть, апостолы Эль Греко вопрошают, скорбят, прощают, страждут. Когда смотришь на суровые, но всевидящие лики икон, веришь, что они и до тебя снизойдут. Помогут. Хоть чем-нибудь. Хоть сочувствием. А Будда – нет! «Каждый должен быть себе светильником. Спасение – твое личное дело».

– В Бангпаине принцы проводят свои монашеские месяцы и годы, согласно исконному обычаю. Здесь они учатся смирению и буддийским добродетелям. Я один из очень немногих, кому не пришлось выходить из стен монастыря в желтой тоге, собирая у бедняков и богачей подаяния, которые с любовью и верой жертвует монахам народ. А теперь я хочу показать тебе один памятник. – Лек повел Катю в глубь сада. – Но сначала послушай легенду. Мне рассказали ее крестьяне в тысяча девятьсот третьем году, не зная, что я сын короля. Итак, однажды Чулалонгкорн, объезжая свои владения со свитой, попал в бурю. Чтобы переждать ее, он высадился на маленьком островке, увидев там крестьянскую хижину. Гостя следовало развлечь и согреть ночью – в разгар грозы к нему привели девушку пленительно умную и красивую. Король взял ее в жены. Она стала фавориткой, чем навлекла ревность и ненависть других жен. Прошло несколько лет. Однажды она решила навестить родные края, но по странному совпадению опять налетела буря. Волны смыли рулевого, ладья перевернулась. Детей удалось спасти, но королева утонула, так как никто под страхом смертной казни не мог дотронуться до нее. Так она пришла и ушла в бурю. Это то, что рассказывают в народе, и знаешь, Катюша, здесь есть предмет для размышлений. Все и так и совсем не так. Истинно только то, что королева Сунанда утонула в грозу, путешествуя по Менаму, но плыла она с детьми не к крестьянской хижине, а в Бангпаин, свой любимый и ровной дворец, потому, что в ней было не менее голубой крови, чем в отце. Народ, склонный к мелодраме, превратил ее в Золушку, которую Чулалонгкорн сделал королевой. Может быть, в этом скрыта мечта о шансе, о счастливой случайности, о доброте монарха. Но сейчас-то ты понимаешь, что крестьянка никогда не могла бы стать женой отца?

Они подошли к мемориалу с надписями на тайском и английском:

«В память возлюбленной и оплакивая ее величество Сунанду-Кумарират, королеву-супругу, которая проводила свои самые прекрасные и счастливые часы в этом саду среди любимых и дорогих ее сердцу людей. Мемориал воздвигнут королем Чулалонгкорном, ее обездоленным мужем, чье страдание так мучительно, что в долгие тягостные часы спасением видится только смерть. 1881».

– За год до моего рождения, – продолжал Лек. – Сунанда была старшей из трех дочерей леди Пиам, ставших супругами отца. Всех трех сводные сестер Чулалонгкорна воспитывали с колыбели как королев – образование, манеры, поклонение… Иначе и быть не могло. Ты меня спрашивала, зачем нужна полигамия, тем более среди близких родных?.. Для укрепления царственной семьи. Все жены, кроме королев, были если и не принцессами, как они, то по крайней мере из самых именитых дворянских семей. Многочисленные принцы, причислявшие себя к потомкам королей, помогали цементировать верховную власть, облегчали правление. И знаешь, что удивительно для взгляда европейцев? Три родные сестры, три королевы не испытывали никакой ревности одна к другой. Сунанду я не застал, но мама и тетя Саванга очень любят друг друга и считают, что иначе не может быть. Хотя… наверное, есть крошечный тайник, где скрывается обида Саванги: она старше мамы, была матерью первого кронпринца и долгое время занимала ведущее положение, а все-таки, когда отец надумал одну из королев сделать верховной, он выбрал Саовабху.

Они гуляли по тенистым дорожкам сада. С ветки на ветку перелетали, резко покрикивая, зеленые попугайчики с черными, словно усы, полосками у клювов. В просторных клетках прыгали с качелей на лианы белые обезьянки. По газонам горделиво прогуливались павлины, ослепляя радужными перьями.

– Катюша, ты о чем думаешь?

– Да так, ни о чем… – ответила она. Не хотелось говорить Леку, что в голову опять пришла мысль о тех же пресловутых перерождениях. Кроме трех дочерей леди Пиам у Чулалонгкорна была еще одна жена в ранге королевы, его троюродная сестра. Всех он очень любил. Ну и, наверное, любил некоторых из остальных тридцати двух жен. А в следующем перевоплощении добропорядочному буддисту, при условии взаимной любви, обещано супружество с тем же человеком, только тоже перевоплощенным. Кто же будет предназначен королю?..