Нефритовый слоненок - Галина Востокова

С галереи, окружающей храм, был прекрасно виден весь Бангкок, изрезанный нитями каналов, множество серых черепичных кровель, густая зелень деревьев. Широкая лента Менама, извиваясь, стремилась к заливу, шпили храмов блестели в закатных лучах.

Два ближних святилища у монастырской стены были полуразрушены.

Доктор тоже посмотрел на них:

– Во спасение души засчитывается только строительство храмов, потому что только первый акт благочестия приветствуется религией. Поддерживать ветшающие постройки считается излишеством.

Откуда-то потянуло неприятным горелым запахом. Катя обошла храм и увидела, как внизу у ограды сжигают трупы.

– Что это? – спросила она Вильсона.

– Обычное явление, – ответил тот, вглядываясь вниз. – Бонзы отпели очередную партию городских бедняков, у которых нет средств на кремацию. Случается, что еще не разожгут костра, а хищные птицы и голодные псы набрасываются на трупы, так что и сжигать потом нечего. Рождаются, умирают, рождаются снова в обременительной для духа телесной оболочке, и тянется нескончаемая цепь буддистских перевоплощений, и каждый умирающий мечтает о нирване… Но что это я о тягостном в вашем положении! Забудьте все, что я говорил. Видите свайные домики на берегу канала? Не правда ли, они похожи на прачек, по колено стоящих в воде?

Катя кивнула, с омерзением поглядывая на силуэты откормленных стервятников и желтых псов, дремлющих возле недалекой купы деревьев.

– Не хотите ли пить? – спросил ее принц, протягивая вскрытый кокосовый орех.

– С удовольствием. – Катя глотнула прохладного молока, сладко-солоноватого и приятного.

– А я всегда предпочитаю кокосам глоток чистой воды, – проговорил доктор. – Но нам, пожалуй, пора. Вечереет.

И они стали спускаться по лестнице, розовеющей закатно.

Катя посмотрела на место, куда принц бросил деньги. В кустах все еще копошились фигурки. Вдруг грязно-цветные лохмотья смешались в один клубок.

– Ну зачем они так? – Катя обратилась к доктору, ища его поддержки. – Лучше бы по-хорошему. Сразу бы разменяли, разделили и оба наелись…

Вильсон промолчал. Среди зелени взметнулся костыль. Старуха упала, а одноногий воробьем поскакал к выходу. И тут доктор сделал то, что исподволь ожидала от него Катя: он крикнул старухе, чтобы она приблизилась, та заковыляла к ним, потирая наливающуюся на глазах шишку, и со стоном перевалилась через перила.

– На! – сунул Вильсон ей такую же банкноту, и старуха, не веря своему счастью, грязной тряпкой распростерлась у его ног, все время, как заведенная, кивая головой, на которой вокруг шишки торчали пегие пряди, похожие на редкие кустики риса, выросшего случайно на бесплодной почве.

«Нет, видно, мест на земле, где всем людям живется хорошо», – грустно думала Катя, покачиваясь в удобном экипаже. Доктор и принц тоже молчали.

Следующая их экскурсия была значительно приятнее. И гидом был сам Након-Чайси. По улицам, застроенным одноэтажными кирпичными домами или мазанками с редкими вкраплениями новых казенных зданий, они ехали от резиденции Чулалонгкорна к бывшему дому его опекуна. После него пост «второго короля» никто не занимал. Жилище со временем превратилось в музей.

Чао Пья Суривонг был страстным коллекционером древностей, редких экземпляров естественнонаучных изысканий. Теперь этот дом стал сиамской кунсткамерой. В маленьком капище размещался самый ценный этнографический отдел. Стены его были изукрашены индуистской религиозной живописью. В углу стояли сиденья из слоновой кости, над ними были развешаны огромные слоновые бивни, на столике лежал сиамский ксилофон – ранадека – в форме речной ладьи, инкрустированной перламутром, рядом звенели от прикосновений деревья с золотыми стволами и тончайшими серебряными листочками, колыхались разноцветные зонты – пятиэтажные для высшей знати и семиэтажные для короля. Глаза разбегались от ярчайших красок, драгоценных металлов и каменьев. Даже не сразу Катя заметила великого индийского Шиву в древнем царском одеянии, угрожающе поднявшего руки. Его бронзовое туловище обвивали три пятиглавых змея. Все пальцы украшали колечки. Лик был спокоен и дышал гармонией.

Природа Сиама была представлена массой чучел, ярких бабочек, необработанных кристаллов, образцами медной и свинцовой руд.

У выхода под навесом возвышались, поражая своими размерами, огромные и тяжелые царские колесницы.

– Они используются и сейчас? – спросила Катя принца, вспомнив рассказы Лека о красочных королевских процессиях.

– Нет, последний раз на такой колеснице везли прах Монгкута к месту кремации. Будем надеяться, что они не понадобятся много лет, – задумчиво проговорил Након-Чайси.

Катя устала и попросила отвезти ее домой. Все быстрее начала утомляться. Вечером предстоял еще визит к королеве. Следовало выспаться. В общем, она чувствовала себя неплохо, только шутила, что передвигается теперь с грацией молодого слоненка. Саовабху очень заботило ее здоровье, и Катя ловила себя на мысли, что относится к ней если не так, как к маме – это святое, – то, по крайней мере, очень тепло. Из девяти детей королевы только пять остались в живых, и она с горечью говорила о высокой детской смертности в стране, о том, как трудно было убедить население обращаться за медицинской помощью в больницы. Первая трудность была с докторами. Все-таки подготовили нескольких сиамцев, обучили у европейских врачей. Но возникла трудность с пациентами. Если и обращались сиамцы в больницу, то только в совершенно безнадежном состоянии. Так и говорили: «Пошел в больницу умирать…» Что тут было делать? Решили собрать с папертей нищих. У многих из них ужасные язвы, болячки… Так они вместо благодарности вознегодовали на врачей, обещавших им скорое излечение. Эти «несчастные» возмущенно сбегали из больницы: «Вы хотите лишить нас законных средств существования…» Уговаривали, убеждали. Теперь вот другая проблема – не хватает коек в палатах… Зато уже возвратились из-за границы девушки, посланные Саовабхой учиться акушерству, и сейчас работают в медицинской школе, передают свой опыт другим.

Катя была там на занятиях и даже, неожиданно для себя, смогла рассказать кое-что новое для учениц и учительниц. Не прошли даром лекции Степана Петровича. Катя опять увлеклась медициной, по совету доктора Вильсона выписала несколько учебников из России и Англии.

Малькольм Вильсон быстро стал близким другом семьи. Неизменно уравновешенный и доброжелательный, он сразу завоевал полное Катино доверие. И вид у него был какой-то домашний и русский, несмотря на зеленую ковбойку с закатанными рукавами и желтые английские башмаки с неснашиваемыми толстенными подошвами: круглое лицо, нос бульбочкой, слегка обвислые щеки, мягкий взгляд, который, впрочем, сразу суровел, когда речь заходила о бедах людских. Вильсон часто приезжал к ленчу в Парускаван, и часы, проведенные в тесном дружеском кругу, были наполнены беседами о жизни, раздумьями, сомнениями. Здесь не возбранялось говорить все, что считали нужным, и старались не обижаться, если обнаруживали резкое расхождение во взглядах. Доктор был единственным воинствующим атеистом в маленьком кружке и часто беззлобно поддевал кого-нибудь:

– Конечно, религия дарит ощущение возможного бессмертия, а любой многое отдал бы, чтобы его заслужить или приобрести.

– Можно подумать, доктор, вы отказались бы от него? – спрашивал Након-Чайси.

– Пусть я буду уверен, что бессмертия не существует, а если вдруг оно есть – это будет весьма приятный сюрприз.

В разговор вступал юный и любознательный Махидол:

– А я прочитал, что в египетских захоронениях двухтысячелетней давности нашли семена, посеяли и из них выросла пшеница. Доктор, а может быть, чтобы еще через тысячу лет научились из останков воспроизводить людей по какой-нибудь клеточке кости?

– Вам это не грозит, – полушутливо отвечал доктор. – Пепел мертв, как ничто другое. Вы сжигаете органику, не возвращая ее земле… Кейти, – обращался он к молчаливой синеглазой женщине с чуть припухшими губами и отрешенным взглядом, – а вы знаете, что количество буддийских душ не меняется от века к веку? На вершинах сиамских деревьев живут духи и по ночам лепят фигурки. Когда в такую фигурку вселится душа, отслужившая свой срок в аду или отдохнувшая в раю, женщина начинает ждать ребенка. Вы, наверное, не хотите, чтобы в вас ожила чья-то чужая душа?

Катя качала головой, а Лек хмурился.

– Не волнуйтесь, малыш ваш, и только ваш. От вас, девочка, зависит его здоровье в будущем, так что простоквашу, Кейти, надо пить через «не могу»… Я отвлекся, а ведь что-то хотел сказать. – Он рассеянно постучал ложечкой по стакану с соком. – А-а, вот! Вы не находите, что в буддийских обычаях, касающихся захоронений, есть некоторая алогичность? Простите, я говорю исключительно как врач, не затрагивая религии. Людей, умерших от увечий, сердечных приступов, старости, сжигают, считая их чистыми, а тех, кто расстался с жизнью из-за оспы, чумы, проказы, считая оскверненными, предают земле. Но именно их ведь следует уничтожать огнем, чтобы предотвратить заражение других. Вы не согласны? – спрашивал он Лека.