Укротить дьявола - Софи Баунт

class="p1">– Ты хотела воткнуть в меня кухонный нож?

Она игнорирует вопрос.

– Выпьем? Я купила виски.

– Хочешь меня споить? В честь чего?

– Нашего примирения! Между прочим, я принесла подарок. Он в твоей комнате ужасов.

Я моргаю.

Осознаю, что девушка говорит про кабинет с десятками зеркал.

– Ты же боишься зеркал. Как ты туда зашла?

– Оно того стоило.

Я смотрю на ее сияющую улыбку. И сдаюсь. Выгнать ее второй раз я не смогу. Это все равно что кричать на маленького котенка с бантиком, – чувствуешь себя дерьмом. Ева умеет играть на своем женском обаянии. Она выглядит как миленькая кукла и ведет себя соответственно. Строит невинность. Хотя сама только что хотела воткнуть мне в горло нож. Мне с ней не справиться. Попрошу Кальвадоса. Может, он ей объяснит, что к чему, хотя она и сама это прекрасно понимает. Ей что-то нужно от меня. И она не отстанет.

Прихватив бутылку виски, я откупориваю ее на ходу, делаю глоток и захожу в кабинет. Спиртное застревает в горле. Я едва не захлебываюсь горьким алкоголем.

У стены стоит картина.

На ней я.

Пятнадцатилетний.

Паренек в джинсах, клетчатой желтой рубашке, кедах и с вечно приклеенной ироничной улыбкой. В те времена мне хотелось всем нравиться, делать вид, что я крутой, хотя на самом деле я был дико робким и нерешительным.

Изображение рикошетит по зеркалам в комнате. Ева поставила картину так, чтобы ее захватило как можно больше зеркал.

– Та самая картина?

– Ага, дарю тебе, – отвечает Ева у двери.

Девушка не заходит в комнату.

– Не хочешь меня видеть и решила избавиться от портрета?

– Хочу нарисовать тебя тридцатилетним, – пожимает она плечами. – Сейчас ты куда интереснее.

Я подаю ей руку.

– Если ты боишься зеркал, зачем поставила здесь портрет?

– Чтобы в них отражался ты. – Она неуверенно берет меня за руку, – тебя я не так боюсь.

Я притягиваю Еву к себе и подвожу к самому большому зеркалу на стене. Она опускает глаза.

– Смотри, – я приподнимаю ее голову за подбородок, – мы все как зеркало. Нас можно разбить и склеить обратно, но трещины останутся. Ты видишь их, когда смотришь на себя. Ты боишься не увидеть своего отражения. Я тоже. Я ношу слишком много масок. И боюсь, что однажды взгляну в зеркало и не увижу там себя. Но ты… та, кого ты видишь… девушка, которую называешь Ренатой… она ведь часть тебя, она хранит твою боль и воспоминания, понимаешь?

– Думаешь, если я ее приму, то все вспомню?

– Возможно. Не надо бояться зеркал. Мы боимся или любим не их, а самих себя.

– Ты сидишь здесь, когда тебе плохо, да? – опечаленно спрашивает она, вновь пряча глаза. – Чтобы никто не успокаивал. Когда человек страдает, только зеркало не улыбнется столько времени, сколько потребуется.

– Я прихожу сюда, чтобы избавиться от иллюзий. Напоминаю себе, что я есть. Я живу. Я существую… Ева, – я беру ее за руки, – я не тот, кто тебе нужен.

– Тогда почему я приехала?

Ее голос звучит едва слышно. На лице отчаяние.

– У тебя ложные представления обо мне, – уверяю я, сжимая ее ладони. – Ты пожалеешь о том, что со мной связалась, понимаешь?

– Да сколько можно? Замолчи уже! – Она вырывается из моих рук, едва не заплакав, убегает из кабинета. – Замолчи!

Отражения Евы бегут по стенам и потолку, возвращаясь к хозяйке, и я слышу голос, едва ли принадлежащий кому-то из живых, он смеется и повторяет: «Дух прошлого ожил и сердце сдавил, пора открыть тайну, что вечно хранил. Никто не простит, ведь судьба твоя – тлен, признайся, покайся, окончи свой плен».

Моя молодая версия смотрит на меня с портрета, широко улыбаясь, в то время как в ее более старой версии бушует ураган отчаяния, вырывая с корнем остатки самообладания.

Я нахожу Еву в спальне.

Она залезла под одеяло и укрылась с головой.

Сажусь на край кровати.

В комнате тишина.

Ева тихо поет под нос. Уже не первый раз. Иногда я садился под дверью, за которой ее удерживал, и слушал, надеясь узнать что-то важное. Я даже успел запомнить припев ее песни:

«Мы все… мы все… когда-нибудь проснемся… поднимется незримый занавес, и мир перевернется… я буду… я буду… я буду ждать тот день… мне больше не придется прятаться в тень… и если меня спросят, откуда я пришла… я улыбнусь и пропою: я здесь всегда была…»

– Извини, – вздыхаю я и глажу ее по ноге сквозь одеяло. – Хочешь пиццу?

– Хочу, – бормочет она, не вылезая из укрытия.

Я приношу из коридора коробку с сырной пиццей и приподнимаю одеяло. Детское поведение Евы, ее эльфы и снеговики на одежде, бубенчики на носках, игривая улыбка – все это меня забавляет, но еще я очень хорошо запомнил одну африканскую пословицу: ребенок, не получивший тепла от деревни, сожжет ее дотла, чтобы ощутить его.

Ева не успокоится.

А я не смогу отдать ее властям. У меня и язык не поворачивается выгнать девушку, ведь я хочу, чтобы она осталась. Прямо так. Под моим одеялом. В моих объятьях…

Проклятие!

Я чересчур привязался к ней. И боюсь, что она исчезнет. Если подумать, то я ждал встречи, знал, что она произойдет. Не явись Ева ко мне, я бы сам ее нашел.

Вот уже пятнадцать лет я думаю о ней каждый день и столько раз гадал, как это будет, если мы снова встретимся, как я буду каяться у ее ног. Но она меня забыла. И все полетело к чертовой матери.

Забавно.

Эми хочет, чтобы Леонид ее вспомнил, а я до смерти боюсь, что Ева вспомнит меня, ведь тогда она сама не захочет меня видеть. Достаточно сказать несколько фраз. И Ева сама уйдет. Навсегда. Но я не говорю их.

Какая ирония.

– А ты почему не ешь? – спрашивает Ева, пережевывая пиццу.

– Не голоден, – улыбаюсь я и скармливаю кусок своей овчарке.

Собака чавкает, а потом запрыгивает на кровать, облизывает Еву.

– Ты ему нравишься.

– Что у него с ногой?

– Том был ранен на службе и стал бояться людей. Я забрал его к себе.

Ева тоскливо улыбается.

– Ты хороший парень, – вздыхает она. – С тобой мне спокойно. Когда я ушла, то ощутила до того мерзкое опустошение, что обязана была увидеть тебя снова, почувствовать эмоциональную безопасность, которую ты даришь. Знаю, это странно звучит, но… впервые в жизни я не боюсь показать кому-то свою слабость. С тобой мне легко. Просто… знай это, я хочу, чтобы ты знал. Прости, что пришла. Я… уже ухожу.

Ева выползает из-под одеяла, и я преграждаю ей путь, закутывая ее в одеяльный кокон.

– Змейка. – Я ложусь и прижимаю девушку к себе, чтобы на эмоциях не убежала. – Я не тот, кто может быть доктором. Я сам болен.

Она прикусывает нижнюю губу и тихо произносит:

– Недавно ты сказал, что есть картины, смысл и красоту которых видят лишь особенные люди… Иногда… нужно встретить кого-то с такой же больной душой, чтобы все понять. Мне кажется, ты единственный, кто видит меня настоящую.

Я не отвечаю. Утыкаюсь носом в ее лоб и закрываю глаза, вдыхая медовый аромат пахлавы и лилий. Ева тоже молчит. Но нащупывает мою ладонь и затягивает ее под одеяло, сплетает свои аккуратные пальцы с моими шершавыми.

Мы лежим так очень долго.

Думаю, мне просто нравится быть рядом с Евой. Без слов. Когда она прижимается ко мне, когда ее теплое дыхание касается шеи, когда она смотрит на меня изумрудными глазами, веселыми и нежными, но полными отчаяния, ведь это лишь маска…

Ей. Всегда. Больно.

Но она хочет жить. Хочет радоваться… хоть чему-нибудь. Вот что больше всего мне в ней нравится. Ее жажда любить этот мир, несмотря на боль, которую он ей причинил.

– Виктор, – тихо зовет она.

– Мм?

– Ты теплый.

– Мм.

– Нет, правда, мне жарко, – смеется она.

Я поднимаю руку, чтобы Ева могла откинуть одеяла, а потом притягиваю девушку к себе. Опять закрываю глаза, целую ее в лоб.

Через какое-то время она спрашивает:

– Виктор…

– Мм?

– А ты бы… ты бы смог кого-то изнасиловать?

Я открываю глаза.

– В смысле?

– Ну… – Она пытается подобрать слова. – Не обязательно сам. Может, под алкоголем, или в приступе гнева, или…

– Так, – прерываю ее и закрываю глаза, – нет. Не смог бы.

– Но ты мужчина.

Ух ты.