Вид с больничной койки - Николай Плахотный

На следующее утро уже лечащий врач (Енгибарян Н. М.), прежде чем начать осмотр, спросила: не захватил ли я с собой меддокументы прежних клиник? Дескать, это пригодилось бы теперь в ходе лечения. Тут я и вспомнил об эпикризе, но его на тумбочке не оказалось. Я догадался: дежурантка Довтян стибрила бумаги… Согласно правилам, она обязана была приобщить их к истории болезни. Но не сделала этого. Нара Мельсиковна Енгибарян удивилась этому обстоятельству не меньше меня. Выйдя из палаты, позвонила коллеге домой. Довтян призналась: эпикриз у нее — завтра же пообещала привезти бумаги в больницу. Но не сделала ни завтра, ни в последующие дни, хотя Енгибарян несколько раз напоминала ей о том.

Вот что позже выяснилось. Довтян кропала диссертацию. И ей показалось, что текст эпикриза, сочиненный коллегами 57-й больницы, представляет некий интерес. По сути то было незаурядное воровство — форменное пиратство. Во-первых, посягательство на чужую интеллектуальную собственность. Во-вторых, из истории болезни исчез важный — исходный! — документ, эта саботажница дезориентировала моих врачей. Следовательно, было упущено дорогое время дли оперативной борьбы с недугом. Как дальше развивались события? Пять суток персонал Второй терапии работал вслепую, делал вид, будто лечит больного от его недуга, на самом же деле у них не было четкого плана. В основном время тянули! Для блезира выдавали сердечные таблетки кардикета, эуфиллин. Такая терапия — откровенная профанация… Не оттого ли вип-персоны Отечества, высокие чиновники и их домочадцы по пустяшным поводам едут лечиться в клиники Западной Европы или за океан.

Прошлым летом жгучие проблемы отечественного здравоохранения обсуждались на Первом национальном конгрессе терапевтов в Москве. Содокладчик, академик РАМН Чучалин А. Г., высказал потрясающий тезис: россияне вынуждены расплачиваться жизнью за низкий профессионализм медперсонала больниц и поликлиник. Далее свою мысль Александр Григорьевич проиллюстрировал данными статистики. Из-за необоснованного, несвоевременного диагноза в России погибает от пневмонии свыше 12 процентов больных.

Все вышесказанное я испытал на собственной шкуре.

Немного оклемавшись от недуга, задался целью во что бы то ни стало найти украденный Довтян эпикриз. Воровка числилась по штату 1-й терапии, это этажом ниже. Заведует отделением А. Н. Полторацкий. Я пришел к нему в кабинет, коротко изложил суть происшествия. На скулах Александра Николаевича налились желваки:

— Вы сами где-то посеяли свой документ, а ко мне явились с претензией. Сами выясняйте свои отношения с Довтян.

Я был в шоке. Зато узнал главное: ближайшее дежурство мошенницы приходилось на 19 ноября, в воскресенье.

В тот день с утра почувствовал я себя прескверно. Нервы расшалились, сильно болела — раскалывалась — голова, давление скакало вверх-вниз. Надо полагать, шоковая терапия — новация 31-й клиники: способ излечения от пневмонии и сердечных болезней. Медсестра нашего отделения К. Сердитова наотрез отказалась помочь в розыске дежурного врача.

На поиски пошел сам. Обследовал все этажи, закоулки. Довтян будто сквозь землю провалилась. Хотел с медицинского поста позвонить в приемную главного врача больницы — сестра милосердия разразилась матерной бранью. Тогда решил двигаться в главный корпус своим ходом, а это по улице, в обход всех корпусов. На выходе в коридоре увидел телефон, рядом висел список ответственных работников клиники. Я набрал нужный номер. Трубку взял дежурный администратор Иванчук И. Д. Позже я узнал: в прошлом — это полковник медицинской службы, доброй советской закалки… Буквально через несколько минут товарищ стоял у моего изголовья. Поведал ему о происшествии. Илья Дмитриевич мигом разыскал неуловимую Довтян, привел в мою палату: строго-настрого приказал немедленно возвратить украденное. На следующий день, в понедельник, я передал бумаги своему лечащему врачу.

Разработанный персоналом 2-й терапии метод шокового излечения больных пневмонией дал противоположные результаты. Я чувствовал себя будто измотанный боксер на ринге после нокдауна. А тут новая напасть: курильщики превратили больничный санузел в кабак. Преодолев смрад и дымовую завесу, вырвался в коридор. Бежал, не разбирая пути, пролетел мимо своей палаты. Чудом оказался перед кабинетом завотделения нашей 2-й терапии, которой правит любимец главного врача больницы B. C. Сегельман. Машинально переступил я порог кабинета, еле-еле на ногах удержался. Виктор Соломонович сидел за больничным столом, окутанный клубами табачного дыма. Не помню, как возвратился в палату, перед тем рухнул на стоявшее в коридоре кресло. Больные взяли меня под руки, довели до койки.

В тот же день я поведал Иванчуку И. Д. о новых приключениях. Рассказал и о том, как медсестра К. Сердитова всячески препятствовала (явно по договоренности!) в поисках мошенницы Довтян. Придумала преподлую схему… После завтрака до полудня продержала меня под капельницею. Сигнализация, по обычаю, не работала, была отключена. Через час лежания под стеклянными флаконами рука моя вздулась, образовалась на вене огромная шишка. Позвать кого-либо на помощь было некого: по случаю воскресенья сопалатники были в отгуле; кто-то дома ночевал. Пришлось что было силы стучать в дверь палкой, благо койка стояла у выхода. Только во втором часу явилась моя «спасительница». С ходу стала меня упрекать, будто бы я не так, как надо, лежал. Через сутки моя рука по локоть была похожа на обгорелое полено. В дальнейшем я отказался от этой смертельной процедуры.

Слушая мою исповедь, Илья Дмитриевич качал головой да вздыхал. Предполагаю, наверняка о случившемся он доложил по инстанции. На следующий день B. C. Сегельман принял надлежащие меры. В своем кабинете — при закрытых дверях — провел летучку сперва с врачами, затем с медсестрами. Резюме: в отделение попал опасный тип, с ним надо держаться крайне осторожно, ухо держать востро.

Пациенты нашей и соседних палат исподтишка наблюдали за тем, как разворачивались события. Мнения были разные. Одни душевно сочувствовали, другие давали практические советы: например, лучше всего смириться, перетерпеть да посапывать в тряпочку. Все понимали, что персонал с нами воюет, выметает на беспомощных накопившееся годами зло. Сосед Стас Волынский (студент-психолог) не раз меня предостерегал: принципиальность мне же боком выйдет!

В один из визитов врач Енгибарян осведомилась, какими лекарствами предпочел бы я лечиться: дорогими или не очень. Я признался, что малообеспеченный, живу исключительно на пенсию, побочных доходов не имею, от Сороса грантов не получаю. «Понятно!» — со вздохом, сквозь зубы процедила Нара Мельсиковна. По выражению ее лица нетрудно было понять, что доктор во мне разочарована.

От других пациентов я слышал, что в отделении кое-кому выдают весьма эффективный и достаточно «мягкий» антибиотик под фирменным названием офлоксин. В следующий визит намекнул доктору, что непрочь испытать этот препарат на себе. «Понятно, — кося в сторону глазки, обронила Нара Мельсиковна. Потом со значением добавила: — Но это лекарство очень дорого». Потом перевела разговор в другую плоскость и вскользь добавила: «Виктор Соломонович Сегельман предлагает курс электрофореза со спины и грудной клетки».

Не без тревоги принял я предложение, идущее из уст начальства. На следующий день поднялся двумя этажами выше. В кабинете физиотерапии со всех сторон обложили меня мокрыми полотенцами, а вокруг гулял ледяной сквозняк из открытой форточки.

Это была не процедура, это была экзекуция, которая могла закончиться летальным исходом… Потом с того света докажи, что в случившемся повинны эскулапы. Как правило, вину при всяких обострениях сваливают на болезнь, на неблагополучную наследственность пациента или на неблагоприятные колебания в атмосфере. Ну и концы в воду! Вы слышали когда-либо, чтоб кто-то «посторонний» доказал вину медиков в случайной, тем более в преднамеренной смерти несчастного. Это все равно, чтоб уличить дельфийскую пифию во лжи, в дезинформации.

Недавно Москву потряс «случай», имевший место в ГКБ-20. Ее хирурги четвертовали полуживого пациента на запасные части, на продажу. Верховный суд РФ трижды отменял приговор низшей инстанции, в конца концов вынужден был принять оправдательное решение.

После экзекуции с применением мокрых тряпичных прокладок у меня возник рецидив пневмонии с температурой 39,5.

Любой деревенский житель, а также туристы, экстремали, лесорубы, охотники знают, что ни в коем случае нельзя оставаться в мокром белье на холоде, на сквозняке. В таких случаях воспаление легких гарантировано. Даже оказавшись в теплой избе, сразу ж надо сбросить с плеч все мокрое… А что сотворили со мной эскулапы? Якобы по незнанию, по недоразумению, обернули легочного больного в мокрые тряпки и оставили «сохнуть» на сквозняке.