Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

class="p1">— То есть наша главная уязвимость — это наша совесть, — резюмировала Вера. Её губы тронула кривая, безрадостная усмешка. — Поэтично. И чертовски иронично.

— Контрмеры... — Артём снова зажмурился, пытаясь выцепить мысль из хаоса паники, усталости и леденящего ветра. — Мы не можем просто заблокировать его сигнал. Его «шум» уже здесь, в Эфире, он уже смешался с нормальным фоном. Надо... надо его не заглушить, а пересилить. Дать свой, более сильный, более чёткий, более... фундаментальный сигнал. Такой, который заставит сам Эфир резонировать с нами, а не с ним. Создать не подавление, а приоритет.

— Желание против желания? — Вера подняла бровь, её скепсис вернулся. — Ты предлагаешь устроить магическую дуэль на площади? Броситься к колодцу и начать орать в него «Хочу, чтобы всё было хорошо!»? Думаешь, это сработает?

— Нет, — Артём открыл глаза. И в них, за стёклами заиндевевших очков, появился странный, не свойственный ему обычно огонёк. Не вдохновения, нет. Огонёк азарта расчётливого игрока, который увидел в безнадёжной, проигранной партии один-единственный, очень сложный, но возможный ход. Огонёк того, кто превратил катастрофу в головоломку. — Одно желание, даже самое сильное, самое искреннее, он перекроет своим бесконечным потоком мусора. Надо... надо использовать сам принцип его атаки против него. Он создаёт хаотичный шум из миллионов мелких, чужих, неотфильтрованных «хочу». А мы... мы можем создать не шум. Мы можем создать гимн.

Вера молчала несколько секунд, переваривая сказанное. Снег падал ей на плечи, на капюшон. Морфий тихо шипел, но уже не в насмешку, а с любопытством. Потом она медленно, очень медленно кивнула.

— Гимн. Из чего? Из таких же обрывков? Из миллиона «хочу мира, здоровья и счастья», которые размазаны по городу и ничего не весят?

— Из того, что уже есть, — Артём резко повернулся и пошёл прочь от площади, не к выходу на улицу, а обратно, к зданию ИИЖ, но уже не с походкой обречённого, а быстрым, решительным, почти неистовым шагом человека, у которого вот-вот закончится время, но который наконец-то увидел дорогу. — Из настоящих, неиспорченных, неискажённых желаний самого Хотейска. Не тех, что он подсовывает через свою помеху. А тех, что живут здесь всегда. Тихих. Упрямых. Повседневных. Человечных. Тех, что «греют лёд», как говорил Дед Михаил. Надо их найти, выделить из общего фона, усилить, сфокусировать и... направить обратно в Колодец. Не как просьбу, а как утверждение. В момент его пиковой активности, в новогоднюю ночь. Чтобы они стали не помехой для его «шума», а... фундаментом, на который этот шум будет ложиться и рассыпаться. Чтобы эфирный «лёд» не стал хрупким от его «мороза», а остался тёплым и эластичным изнутри.

— Ты сейчас говоришь почти как фанатик, — заметила Вера, поспешая за ним по скользкому снегу. Но в её голосе, к её собственному удивлению, не было осуждения или насмешки. Был интерес. И вызов. — Почти как он. Только с другим знаком.

— Нет, — Артём обернулся на ходу, и на его обветренном, усталом лице мелькнуло что-то вроде улыбки. Безрадостной, уставшей, вымученной, но — улыбки. Разница, Полякова, фундаментальная. Он хочет взорвать систему, чтобы на её месте расцвёл дикий, неуправляемый, опасный сад. А я... - он сделал паузу, подбирая слова, — я хочу починить систему. Починить её так, чтобы в этом саду, среди всех этих странных, ярких, иногда колючих цветов, можно было жить. Не боясь, что тебя съедят, ужалят или просто задавят буйной порослью. Чтобы был не только сад, но и тропинки. И скамейки. И чтобы на этих скамейках могли сидеть люди и просто... радоваться, что сад есть. Разница, как говорится, принципиальная.

Они шли по заснеженным, постепенно оживающим к вечеру улицам, оставляя за спиной постепенно оседающий, тающий ледяной замок и людей, которые с растущим удивлением и тревогой обнаруживали в своих карманах воспоминания незнакомцев. У них было меньше суток. Меньше суток на то, чтобы найти гимн в общем шуме, порядок в надвигающемся хаосе, и чудо — не в нарушении законов, а в самой их глубинной, скучной, бюрократической сути.

А где-то на заснеженной, заброшенной окраине города, в громадных, тёмных, как чрево, цехах бывшей фабрики «Большевичка», Кирилл Левин, склонившись над приборами собственной конструкции, наблюдал за показаниями на множестве экранов, и его губы растянулись в широкой, холодной, абсолютно искренней улыбке. Первый этап прошёл идеально, даже лучше, чем он рассчитывал. Система замигала, захрипела, забулькала, как разбитая, умирающая лампочка. Они заметались. Они уже готовятся к паническому отступлению под названием «Тихий час». Совершенно предсказуемо. Оставалось только дождаться ночи. Той самой, долгой, тёмной, звёздной ночи. И тогда, ровно в нужный момент, он впрыснет в умирающее, обездвиженное сердце города не просто шум, а чистый, концентрированный, выверенный до герца КРИК. Крик миллиона освобождённых, лишённых страха, сомнений и этой дурацкой, удушающей, лицемерной заботы о последствиях «ХОЧУ».

Новый год, думал он, глядя на схему своего устройства, тикающую, как часы, действительно обещал быть по-настоящему волшебным. Таким, каким он и должен быть — безо всяких «но» и «если».

ГЛАВА 11: ИГРА В КОШКИ-МЫШКИ

1.

Сообщение пришло в восемнадцать ноль-ноль, когда Артём пытался заставить «МЕЧТАтеля» отфильтровать из общего потока хоть что-то, напоминающее «неиспорченные, человечные желания». Суперкомпьютер, слегка оправившись от утреннего чиха, выдавал на этот запрос либо полную абракадабру, либо цитаты из городского устава о благоустройстве — пункт 14 о запрете вывешивания бельевых верёвок между домами.

На личный, незашифрованный мессенджер в его служебном планшете упало уведомление с незнакомого номера. Ни текста, ни подписи. Только геометка — знакомые по вчерашним поискам координаты промзоны, район бывшей фабрики «Большевичка». И время:

22:00

.

Артём замер, рассматривая эти цифры. Они горели на экране с бесстрастной простотой будильника. За окном уже стемнело, фонари зажгли свой неровный, жёлтый свет, безнадёжно проигрывая войну синеве зимнего вечера. До назначенного времени — четыре часа. Он мысленно набросал блок-схему возможных действий, но каждый вариант ветвился в тупик или помечался красным флажком «неприемлемый риск».

Он не стал звать Веру, кричать Стасу или поднимать тревогу. Он просто переслал скриншот на её номер (частный, не служебный, она дала его на прошлой неделе со словами «только для рабочих сообщений, спам пришлёшь — убью») и написал:

«Кабинет. Сейчас»

.

Она появилась через пять минут, неся с собой запах холода и свежемолотого кофе — видимо, снова была у «Старой Мельницы». На её лице читалась та же напряжённая усталость, что и у него, только у неё она выражалась в резкой собранности каждого мускула, будто её стянули невидимой проволокой.

— Что, твой электронный друг нашёл гимн? — спросила она, плюхаясь