Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

смотрела на чёрный провал входа — огромные, когда-то, наверное, ворота для въезда грузовиков, теперь полуразрушенные, с обвисшими ржавыми петлями, ведущие в ещё более густой, почти осязаемый мрак. — Он ждёт гостей. Налил чаю, расставил стулья.

«Тихо»

, - вдруг прошелестел Морфий. Его голосок был едва слышен, но в нём дрожала странная, несвойственная ему нота. Не сарказм, не язвительность. Почти... робость.

«Здесь тихо. Слишком тихо. Он выключил весь шум. Весь фоновый гул. Оставил только... только свой сигнал. Как маяк»

.

Артём посмотрел на тёмный, неподвижный комочек на её шее. Впервые он видел Морфия не просто саркастичным или раздражённым, а по-настоящему испуганным. И это пугало больше, чем любое предупреждение сканера.

— Что он имеет в виду?

— Не знаю, — Вера дотронулась до Морфия кончиками пальцев, и её пальцы слегка дрогнули. — Он... он странный с тех пор, как мы получили это сообщение. Не болтает. Не ехидничает. Просто сидит и... молчит. И тяжелеет. Прям физически. Как гиря. Иногда мне кажется, он не просто боится, а... тянется к чему-то. Как железная опилка к магниту, который её отталкивает и притягивает одновременно.

Артём пристально посмотрел на фамильяра. Тот в ответ лишь слабо блеснул своими точками-глазками, как угасающий монитор, и снова погас, будто стараясь стать незаметным.

— Возможно, близость источника сильной, неструктурированной магии влияет на него, — предположил он, пытаясь найти рациональное объяснение. — Он же, по сути, сгусток Эфира, эмоциональный снимок. Может резонировать с чем-то похожим, но в тысячу раз более мощным. Как камертон.

— Может, — согласилась Вера, но в её голосе слышалось глубокое, интуитивное сомнение. Она отвела взгляд от Морфия, посмотрела на часы на планшете Артёма. — Двадцать один пятьдесят. Десять минут. Решай, капитан. Или мы уже опоздали на собственную ловушку?

Артём сделал глубокий вдох. Морозный воздух обжёг лёгкие, прочистил голову, выжег остатки сомнений. Страх был. Холодный, тошнотворный ком в желудке, знакомый по каждому внеплановому вызову. Но под ним — стальной стержень необходимости. Долга. И да, чёрт побери, любопытства. Инженерного зуда — разобрать чудовищный механизм, чтобы понять, как он работает.

— По плану «Б», — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Вместе. Но осторожно. Всё записываем.

Он достал из сумки два миниатюрных устройства — аудиодатчики с автономным питанием, похожие на слуховые аппараты. Один прикрепил к лацкану своего пальто, второй протянул Вере.

— На всякий случай. Если связь пропадёт, они продолжают писать на внутреннюю память. Запись синхронизируется с облаком ИИЖ при первом же подключении. Частота — раз в пять секунд пакетом. Даже если нас… Если сигнал прервётся, хоть что-то дойдёт.

Вера молча взяла датчик, прицепила его к воротнику кожанки, рядом с молнией. Её движения были резкими, будто она прикрепляла мину.

— Готово. Пошли, пока я не передумала и не решила, что спать под мостом — это более адекватный план на вечер.

Они вошли под своды разрушенных ворот. Темнота поглотила их сразу, как чёрная, ледяная вода. Артём щёлкнул фонариком — неяркий, рассеянный луч, рассчитанный на долгую работу, выхватил из мрака груды битого кирпича, обрывки ржавой арматуры, торчащие из пола, как сломанные кости, обледеневшие лужи, в которых тускло отражался луч. Воздух внутри пах сыростью, плесенью, густой пылью и... озоном. Тот же сладковато-металлический, химический запах, что и на площади во время всплеска, только здесь он был приправлен гнилью и старой смазкой.

— Идём на сигнал, — прошептал Артём, сверяясь со сканером. Стрелка дрожала, но упрямо указывала вглубь цеха, в чёрную пасть между рядами станков.

Они пробирались между остовами старых станков, похожих на скелеты доисторических животных, застывших в предсмертных позах. Луч фонаря выхватывал причудливые тени, которые шевелились на стенах, будто живые, подрагивая от дрожи в его руке. Тишина была абсолютной, давящей, словно вакуум. Даже их шаги казались приглушёнными, словно толстый ковёр из десятилетней пыли и утрамбованного снега поглощал каждый звук, не давая ему родиться.

«Близко»

, - вдруг прошипел Морфий. На этот раз в его голосе явственно звучал животный, неконтролируемый страх.

«Он близко. И он... смотрит. Не на нас. Сквозь нас. На точку. На... пустоту, которую заполняет»

.

Вера остановилась как вкопанная. Артём почувствовал, как её рука схватила его за рукав.

— Артём...

— Вижу, — тихо сказал он, и его собственный голос показался ему чужим.

В конце цеха, в его самой дальней, самой тёмной части, слабо светилось. Не ярко, не как фонарь. Как экран монитора в совершенно тёмной комнате, или как гниющая древесина, заражённая фосфоресцирующим грибком. Мерцающее, холодное сияние, лишённое тепла, от которого бежали мурашки по коже не от холода, а от какого-то глубокого, инстинктивного отвращения к неестественности.

Они приблизились, стараясь ступать как можно тише, замирая на месте с каждым новым пульсом света. Сияние исходило от... установки. Такой, какой Артём никогда не видел ни в архивах, ни в худших кошмарах о несанкционированных практиках. Это не было алтарём или магическим кругом. Это была инженерная конструкция, но инженерная в кошмарном, извращённом смысле, где логика служила не порядку, а хаосу.

В центре пустого пространства, на полу, испещрённом странными, выжженными или протравленными кислотой узорами (не рунами, а скорее спиралями неверных интегралов и обрывками машинного кода), стояла... рама. Собранная на скорую руку из старых, ржавых водопроводных труб, толстенных медных шин, стеклянных колб и реторт, в которых переливалась и медленно пульсировала густая, тёмная жидкость, похожая на отработанное машинное масло, смешанное с сиропом. К раме были приварены, привинчены, примотаны изолентой части от компьютеров — системные блоки с вырванными начинками, платы с паяными перемычками, мигающие светодиоды, снятые с дешёвых гирлянд. Всё это было опутано паутиной проводов и... нитей. Тонких, серебристых, будто из жидкого металла или сплетённых фотонов, которые тянулись от рамы к стенам, к потолку, к самым тёмным углам цеха, теряясь в темноте. Они пульсировали слабым, синхронным с колбами светом, и с каждой пульсацией воздух в цехе сгущался, становясь вязким, тяжёлым для дыхания, словно его заменили на сироп.

В самом центре рамы, в самом плотном переплетении проводов и нитей, как паук в середине паутины, висел кристалл. Небольшой, размером с кулак, мутный, как обледеневшее грязное стекло. Но внутри него копошилось, переливалось, билось что-то тёмное. Не просто тень или дым. Это был сгусток каких-то ускользающих форм, мелькающих букв, обрывков лиц, вспышек цветов — всего и ничего одновременно. Он выглядел живым. И смертельно больным. И ненасытно голодным.

— Господи... - выдохнула Вера, прикрыв рот ладонью, чтобы не закричать. Её глаза были широко раскрыты, в них отражалось мерцающее уродство.

Артём стоял, не в силах оторвать глаз.