Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

стояла, засунув руки в карманы куртки, и наблюдала, как несколько детей с восторгом, смешанным с природной опаской, тыкали палками и ногами в основание ледяной стены, от которой откалывались мелкие осколки. — Он тут до вечера не простоит. Растает от дневного солнца или рухнет от собственного веса и вибраций. И хорошо, если в этот момент под стенами никого не будет. А так — красиво, да. Прямо открытка. «Хотейск: где детские мечты разбиваются вместе с ледяными дворцами».

Рядом с замком, у одного из ларьков с глинтвейном, толпилась другая группа людей, но интересовало их не горячее питьё. Они что-то с недоумением и тревогой рассматривали в своих руках, передавали друг другу, показывали на экраны телефонов. Артём и Вера подошли ближе.

Мужчина лет сорока в дешёвом пуховике, с лицом обычного, уставшего от жизни хотейца, держал в руках потёртую, угловатую чёрно-белую фотографию, явно старинную. На ней было снято незнакомое, строгое лицо пожилой женщины в тёмном платочке, завязанном под подбородком.

— Выпало из кармана, когда доставал телефон, — слышался его растерянный, сдавленный голос. — Думал, своё что-то, кошелёк может... А это... кто это вообще? Я таких старушек не знаю. И откуда у меня эта карточка?

— У меня тоже! — воскликнула молодая девушка рядом, в модной дутой куртке. Она, с выражением легкого ужаса, доставала из кармана своих облегающих джинсов одну за другой маленькие, квадратные, цветные фотографии — школьные, видимо, конца девяностых. На всех были разные, незнакомые дети в пионерских галстуках или простых школьных формах. — Смотрю — уже пять штук! Откуда? Я их никогда не видела! Они... они тёплые. Будто только из чьих-то рук.

«Нарушение приватности и целостности личного инфополя», — вспомнил Артём системное предупреждение. Он активировал на планшете режим точечного, глубинного сканирования и навёлся на группу людей. Экран запестрел десятками мелких, рваных, перекрывающих друг друга сигнатур. Не чёткие образы, а именно обрывки, клочья. Как клубы ниток после того, как через них прошла стая котят.

— Фоновые желания, — тихо читал он вслух данные, которые выводила программа. — «Узнать их тайны», «помнить всё, что вижу», «видеть, что у них там на душе, на самом деле»... Слабые, рассеянные, обычно отсеиваемые фильтрами первого уровня как ментальный шум, эмоциональный фон города. Но сейчас... произошёл сбой в системе сегментации и шифрования личных информационных полей. Эти обрывки чужих воспоминаний, мыслей, образов... они материализовались в самом примитивном, физическом виде. В виде случайных артефактов из памяти других, совершенно посторонних людей.

— То есть в карманы им накидали мусора из чужих голов? — уточнила Вера. Её лицо было сосредоточенным, она забыла даже о сарказме. Морфий на её плече медленно поворачивался, его бесформенное тельце будто пульсировало в такт какому-то невидимому, неприятному ритму.

«Шум. Белый, грязный шум из чужих «хочу». Как стоять под водопадом из чужих снов. Противно. Утомительно»

, - донёсся его шипящий шёпоток, на этот раз явно и до Веры, и до Артёма.

— Примерно так, — кивнул Артём. Он чувствовал, как у него сводит желудок не от голода, а от бессильной, холодной ярости. Это было так... мелко. Так пакостно и по-детски жестоко. Не катастрофа, не взрыв, а мерзкая, навязчивая шалость, которая, однако, с хирургической точностью демонстрировала уязвимость всей системы ИИЖ. Институт был не приспособлен к тому, чтобы вылавливать каждую такую мелочь, каждый сиюминутный каприз подсознания. Его фильтры были настроены на сильные, структурированные, осознанные желания. А тут — фон, пена, психический смог. И эта пена вдруг обретала вес, плотность, становилась осязаемой. Это было не нападение на тело системы, а заражение её нервов.

Они двинулись дальше, медленно обходя площадь по периметру. Картина повторялась с разными, всё более абсурдными вариациями. У центрального фонтана, который не работал зимой и был укутан плёнкой, изо рта каменного тритона вдруг, с тихим бульканьем, пошла не вода, а непрерывная, тонкая струйка конфетти. Бумажные кружочки и звёздочки вылетали, кружились в воздухе и тут же замерзали, превращаясь в хрупкую, цветную, звенящую бахрому, которая осыпалась на снег с тихим, как плач, хрустом.

На ветвях главной ёлки, среди стандартных шаров и мишуры, повисли несколько странных, не предусмотренных дизайнерским планом украшений. То ли засохшие, сморщенные фрукты — яблоки и груши; то ли маленькие, тщательно сделанные, но неподвижные модели бытовых приборов: утюг, электрический чайник, наушники. Они висели неподвижно, не отражая свет, странные и немного жуткие.

— «Хочу, чтобы на ёлке висели мои любимые вещи», — констатировал Артём, фотографируя аномалию на планшет и отправляя снимок в общую базу. — Возраст: 4–5 лет. Реализация: буквальная. Побочный эффект: создание объектов, нарушающих эстетику и потенциально опасных при падении.

— Бедный ребёнок, — проворчала Вера, всматриваясь в сморщенное яблоко. — Любимые вещи — утюг, чайник и наушники. Какое-то грустное будущее у нашего подрастающего поколения. Или очень практичное.

Но самым тревожным был не сам факт этих материализаций, а их общий характер. Они были обрывочными, незавершёнными, как будто система (или то, что её подменяло) пыталась что-то выдать, но не хватало мощности, чёткости запроса, глубины эмоциональной «монеты». Замок — но без внутреннего устройства, без жизни внутри. Фотографии — но без контекста, без истории. Конфетти вместо воды. Бытовые приборы на ёлке. Это было похоже на сильные помехи на экране старого телевизора, на сбой в передаче данных, когда вместо фильма идёт месиво из пикселей и обрывков звука. Это был не «сигнал» Левина. Это был «шум», создаваемый его устройством. Но даже этот шум был способен менять реальность, пусть и уродливо, фрагментарно.

— Он не может реализовать всё это полноценно. Пока не может, — вслух, медленно размышлял Артём, останавливаясь посреди площади, на почтительном расстоянии от Колодца. Он смотрел на древнее каменное сооружение, украшенное сейчас гирляндой и причудливыми узорами инея. Оно стояло невозмутимо, как и последние триста лет. Но в его ближайшем энергетическом поле, как показывали датчики планшета, клубилась самая высокая концентрация постороннего, агрессивного резонанса. Несколько тонких, алых линий, похожих на трещины, расходились от колодца в разные стороны. Как будто кто-то вколотил в старую, но надёжную розетку вилку от мощного, чужеродного, самодельного устройства и включил его на полную. — Он использует Колодец как антенну, как ретранслятор. Но его сигнал... он грязный, неоткалиброванный, хаотичный. Он не умеет точно настраиваться. Поэтому он просто забивает все каналы этим шумом, перегружает их. Чтобы... чтобы что? Чтобы мы не услышали главный, чистый сигнал, когда он его подаст?

— Чтобы мы не услышали, а система — не обработала, — сказала Вера. Она подошла к самому краю колодца, осторожно заглянула в чёрную, скованную тонким, молочным льдом воду. Её отражение в ней дрожало и искажалось. —