Монах - Антонен Арто

От заброшенного вида комнаты сердце Антонии сжалось. Постель Эльвиры осталась неубранной, ее разбросанная одежда валялась всюду на стульях, мебель была покрыта толстым слоем пыли. На окне, лишенные ухода, засыхали любимые цветы Эльвиры.

Антония поставила подсвечник на стол. Большое кресло, где она еще продолжала видеть тень Эльвиры, раскрыло ей объятья: она упала в него и заплакала. Так прошло много времени. Стыдясь своей слабости, она наконец встала и принялась искать то, за чем пришла в это печальное место. Подойдя к книжному шкафу, она взяла книгу, которая так радовала ее в детстве, обожающем все чудесное. Потом, забившись в кресло, она сняла нагар со свечи и полностью погрузилась в чтение. Погода на улице была ужасной, каждую минуту от раскатов грома дребезжали стекла, а молния одним махом изгоняла тени из комнаты. В перерывах между ударами грома воцарялась абсолютная тишина, и звук дождя, падающего на мостовую, делал уединение комнаты еще более ощутимым.

Свеча уже догорела почти до розетки подсвечника и, казалось, вот-вот испустит дух; ее агония наполняла комнату тревожным мерцанием, напоминающим дальний зов. И мрачные перипетии истории, которую Антония держала в руках, уж конечно, не могли прогнать страх, который ее душил. Ее сердце билось очень быстро, и испуганные глаза перебегали с предмета на предмет, на которые падали отсветы огня. Ей захотелось встать, но ноги у нее дрожали так сильно, что она не могла сделать ни шагу. Она простояла так несколько минут без движения, затем страх стал ослабевать; она успокоилась и даже попыталась шагнуть, чтобы выйти из комнаты. Внезапно ей показалось, что она услыхала совсем рядом с собой что-то похожее на вздох. Это привело ее в безумный ужас. Она уже протянула руку к лампе, но этот странный звук лишил ее сил, и она, дрожа, отдернула руку и облокотилась на спинку кресла. Все чувства ее были настороже, она принялась вглядываться во тьму.

«Боже мой, — сказала она себе, — что это было? Что бы это могло означать? Не ошиблась ли я?»

Но вновь голос, который, казалось, шел от двери, прервал ее размышления. Она снова увидела белесую дымку и почувствовала, что у нее кровь закипела в жилах. Кто-то, как ей казалось, разговаривал в соседней комнате. Она взглянула на дверь, задвижка была на месте, и это ее успокоило.

Но вскоре задвижка зашевелилась сама по себе, дверь приоткрылась и закрылась снова. Ужас Антонии достиг предела, он придал ей новые силы, она сорвалась с места и подбежала к двери каморки, откуда ей было легко добраться до Флоры и госпожи Гиацинты. Но она не дошла и до середины комнаты, как скоба поднялась во второй раз. Машинально она оглянулась и через плечо увидела, как дверь постепенно поворачивается на петлях и на пороге вырисовывается фигура женщины, высокой, худой, завернутой в белый саван, окутывающий ее с головы до ног. В этот момент ужас Антонии перешел все границы: видение медленными шагами подошло к столу и погасило пламя умирающей свечи. Над столом стрелки стенных часов показывали три часа ночи. Женщина остановилась, подняла правую руку и, указывая на время, устремила взгляд на Антонию, которая, застыв от ужаса, была не в состоянии пошевельнуться. Призрак постоял так какое-то время, потом часы пробили, и, как только гул ударов затих, он сделал шаг к Антонии. И тогда прозвучал голос, чрезвычайно невыразительный:

— Еще три дня, — сказал призрак странным тоном, который ни с чем нельзя было сравнить, — еще три дня, и ты снова будешь со мной.

Антония содрогнулась, но так, как можно содрогнуться только во сне, когда кажется, что камни стен вокруг дрожат гораздо больше, чем ты сам, и она услышала, как другой голос, который походил на ее собственный, отвечает на слова призрака.

— Где мы увидимся, — прозвучал вопрос, — кто со мной говорит, с кем я должна встретиться?

Тогда женщина подняла покрывало, которое ее скрывало, и Антония узнала свою мать.

Она вскрикнула и без чувств упала на пол. Госпожа Гиацинта, которая работала в соседней комнате, услышала ее крик; Флора как раз только что ушла, и она была одна. Она побежала на помощь Антонии, и каково же было ее удивление, когда она нашла ее лежащей на полу. Она взяла ее на руки, отнесла в комнату и, все еще бесчувственную, положила на кровать. Она смочила виски, растерла руки — словом, сделала все, что было в ее силах, чтобы привести девушку в чувство. В конце концов ей это удалось. Веки Антонии приподнялись, и она стала вглядываться в темноту как потерянная.

— Где она? — воскликнула девушка голосом, который казался все еще скорее голосом призрака, чем ее собственным. — Она ушла? Я в безопасности? О, успокойте меня, заклинаю вас, поговорите со мной ради всего святого!

— В безопасности? Но кто же вам угрожает, дитя мое? — ответила удивленная Гиацинта. — Чего вы боитесь? Кто вас напугал?

— Через три дня, она мне сказала, я должна прийти к ней… Я слышала, как она это сказала, я ее видела, Гиацинта, видела всего минуту назад!

И в панике она бросилась в объятия Гиацинты.

— Вы ее видели? Но кого?

— Тень моей матери!

— Иисус Христос! — воскликнула Гиацинта. Решив, что Антония околдована, она оставила ее и бросилась вон из комнаты. Выходя, она встретила возвращающуюся Флору.

— Поднимитесь, — сказала она ей, — как можно скорее к вашей хозяйке, она умирает. А вообще-то хорошенькие дела тут происходят! Мой дом полон мертвецов и призраков. Но донье Антонии вы нужны, Флора, идите, а я пойду туда, куда должна.

Сказав это, она вышла на улицу и, даже не тратя времени на то, чтобы надеть вуаль, поспешно направилась к монастырю Капуцинов.

В это время Флора вернулась к своей хозяйке. Чтобы возвратить ее к жизни, она употребила те же средства, что и Гиацинта, но, увидев, что приступы Антонии следуют один за другим, она послала за врачом, раздела Антонию и уложила в постель.

В то время, когда все это происходило, Амбросио как раз обсуждал с Матильдой возможности добраться до Антонии. Он вошел во вкус безнаказанности; тяжелое впечатление, которое произвела на него смерть Эльвиры, изгладилось, и мысль об обладании Антонией приобрела для него прежнюю притягательность. Он уже сделал попытку проникнуть к ней, но Флора его приняла так, что всякое желание прийти еще раз у него пропало. Эльвира поделилась с верной служанкой своими подозрениями, посоветовала ей никогда не оставлять Амбросио наедине с дочерью и, если это возможно, помешать их встречам. Флора во всем последовала этим рекомендациям. Попытка Амбросио была отвергнута, так что Антония об этом даже не узнала, и он вместе с Матильдой провел ночь, составляя план, который мог бы привести к успеху. Они были заняты обсуждением последних деталей, когда служка объявил Амбросио, что какая-то женщина по имени Гиацинта де Цунига просит ее принять. Амбросио готов был уже приказать ее выпроводить, когда Матильда его остановила.

— Примите эту женщину, — тихо сказала она ему. — У меня есть свои соображения на этот счет.

Настоятель повиновался ей и объявил, что тотчас же придет в приемную. Как только они остались одни, Амбросио спросил у Матильды, зачем ей нужно, чтобы он принял Гиацинту.

— Это хозяйка Антонии, — отвечала Матильда, — я считаю, что она нам пригодится. Взглянем на нее и узнаем, что ее сюда привело.

Они вместе прошли в приемную, где Гиацинта ждала настоятеля. Она им чрезвычайно восхищалась и приписывала ему безграничные возможности; она думала, что ему достаточно слово сказать, чтобы душа Эльвиры отправилась прямиком в Красное море (как известно, оно является пристанищем бесплотных теней). Именно с этой надеждой она и пришла в монастырь.

Когда Амбросио оказался перед ней, она бросилась к его ногам, стала бить себя в грудь, выказывая самые пылкие проявления своей преданности и доверия к нему. Ее дом, сказала она, стали осаждать тени умерших, они кишели на стенах, наполняя комнаты своими криками, жалобами, запахами, оставляя следы своего присутствия во всех углах, как животные.

Конечно, она проклята, судьба ополчилась против нее, и если кто-нибудь не вмешается, то через пару дней или крыша дома на нее рухнет, или душа какого-нибудь из этих призраков утащит ее, живую и теплую, в пучину ада. Слезы бороздили ее лицо, она ломала руки и умоляла настоятеля прийти ей на помощь.

— На самом деле, добрая душа, — сказал он ей, — мне трудно помочь вам, не зная точно, что это за души, чего они хотят от вас и нет ли у вас причины упрекнуть себя в отношении к ним?

Она вздрогнула, еще больше смешавшись от этого последнего намека. Она была абсолютно уверена в том, что в этом случае ей не в чем себя упрекнуть. Но она не дала бы руку на отсечение, что у кого-нибудь из призраков со своей стороны нет повода ее упрекнуть. И тут она изложила историю смерти Эльвиры и ее последнего явления. Она описала состояние Антонии в этот момент и стала умолять Амбросио постараться прийти к ней на помощь.