Монах - Антонен Арто

Однако мелодия была красива, исполнение — великолепно, и это так прекрасно отвечало грустному расположению духа Антонии, что она стала слушать не без удовольствия. А серенада была такой:

Хор:

О лира моя, пусть звучит твой напев,И я ему сам подпою,Чтоб знала о тайных страданиях та,Что душу тревожит мою.

Припев:

Словно ветер, что плачет и стонетПод сводами диких пещер,Словно бешеный зверь у подножьяБезжизненной статуи —От любви мне досталось — всего —Сожаленье потерь,Ты ж и ласки, и клятвы своиБережешь для кого?

Антония не задумывалась о глупых словах, она была убаюкана мелодией. Потом музыка кончилась, и участники концерта разошлись. Еще несколько минут она слушала, как удалялись их шаги, затем легла в постель, прочитала свои привычные молитвы, и сон, сошедший на нее, разом прогнал все страхи.

Было около десяти часов, когда сластолюбивый монах появился недалеко от жилья Антонии. Мы уже говорили, что аббатство было не очень далеко от улицы Сант-Яго, и он подошел к двери, никем не замеченный, остановился и помедлил минуту. Представив себе всю величину преступления, которое он готов был совершить, и размышляя о возможных последствиях разоблачения, он вдруг подумал, что, даже если благодаря миртовой ветви ему удастся совершить свое преступление незамеченным, после всего произошедшего Эльвира обязательно заподозрит его как соблазнителя своей дочери. С другой стороны, он сказал себе, что ничего более серьезного, чем просто подозрение, быть не может, потому что доказательств представить не удастся. Покажется невозможным, чтобы Антония не знала о насилии над собой, о том, когда, где и кем это насилие совершено; наконец он подумал, что его репутация слишком прочна, чтобы ее могли испортить две никому не известные женщины. Этот последний аргумент был, впрочем, из самых неубедительных. Он не понимал, как неверен ветер популярности и как легко меняет он направление, и достаточно иногда одного мгновения, чтобы всеобщего кумира превратить в предмет единодушной ненависти. Результатом его раздумий было то, что он утвердился в своем намерении.

Он поднялся по ступеням, ведущим в дом, и едва только успел коснуться двери серебряной миртовой веткой, как дверь открылась, пропуская его. Он вошел, дверь сама захлопнулась за ним.

Свет луны освещал ему путь. Он поднялся по лестнице с огромными предосторожностями. Каждый миг он оглядывался, в каждой тени видел соглядатая, а в каждом шорохе ночи слышал чей-то голос. Осознание преступности того, что он решил совершить, пугало его сердце; сейчас он был робок, как ребенок.

Однако он не остановился. Он был уже у двери комнаты Антонии. Затаив дыхание, прислушался; царила полная тишина, и, убеждая себя, что его жертва погрузилась в самое глубокое забытье, он осмелился приподнять щеколду. Петли проржавели, и дверь сопротивлялась его попыткам, но не успел он коснуться ее своим талисманом, как она широко открылась, впуская его. Он был в комнате, где спало невинное дитя, не подозревающее, какой опасный посетитель находится в двух шагах от его ложа.

Амбросио затаил дыхание, подкрадываясь к кровати. Его первой заботой было исполнить магическую церемонию, которой его научила Матильда. Он три раза подул на серебряный мирт, произнося над ним имя Антонии, потом сунул его под ее подушку. До сих пор все обходилось даже слишком хорошо, чтобы он мог сомневаться в силе колдовства. Он уже смотрел на Антонию, как если бы она полностью была в его власти.

В глубине комнаты горела лампа, освещая по-детски нежные очертания Антонии. Летняя жара заставила ее почти отбросить покрывало, и сладострастная рука монаха обнажила все, что еще было скрыто. Сердце выскакивало у него из груди, когда он пожирал взглядом это тело, которое вот-вот станет его добычей, и, поскольку полуоткрытые девичьи губы, казалось, готовы были к ласке, он обрушился на нее и прижался губами ко рту Антонии. Дыхание девушки смешалось с его дыханием, и он испытал мгновенное и сильное желание, которое воспламенило его до безумия. Его желания дошли до того предела, когда их исполнение не терпит отсрочки, и дрожащей рукой он стал срывать одежду, которая ему мешала.

— Боже милостивый! — воскликнул позади него голос, слишком хорошо ему знакомый.

Амбросио вздрогнул и обернулся, не веря своим глазам. Эльвира стояла в дверях комнаты и смотрела на монаха глазами, горящими от изумления и гнева.

В страшном сне Эльвира только что увидела Антонию, висящую на краю пропасти, куда она могла с минуты на минуту упасть, и отчаянно призывающую мать:

— Спасите меня, спасите меня, еще миг — и будет поздно!

Страх разбудил Эльвиру, но сон произвел на нее слишком сильное впечатление, чтобы она могла снова уснуть, не убедившись, что ее дочь вне опасности. Она быстро встала с постели, оделась и, пройдя через каморку, где спала горничная, вошла к Антонии как раз вовремя, чтобы спасти ее от объятий насильника.

Эльвира и монах, оцепенев, смотрели друг на друга. Стыд одного и изумление другой, казалось, превратили их в статуи. Эльвира первая пришла в себя.

— Значит, — вскричала она, — это не сон, и это в самом деле Амбросио, монах, здесь, передо мной, человек, которого весь Мадрид почитает как святого, он в этот час у постели моей бедной девочки. Уже давно я проникла в ваши намерения, но молчала, так как не имела доказательств. Но теперь молчание сделает меня вашей сообщницей. Весь город узнает о вашей похотливости, я разоблачу вас и извещу Церковь, какую змею она согрела на своей груди!

Бледный и смущенный, преступник стоял перед ней, задыхаясь, делая бессмысленные усилия, чтобы найти оправдание своему поведению, но не находил слов, кроме бессвязных извинений, делавших его еще более нелепым. Однако не похоже было на то, что Эльвиру можно было этим убедить. Она подбежала к Антонии, крича ей, чтобы та проснулась, но колдовство держало ее в своих сетях. Она безжизненно упала обратно на подушку.

— Это неестественный сон, — воскликнула Эльвира, в которой это умозаключение возбудило только еще больший гнев. — Тут есть какая-то подлость, в которой я заставлю вас признаться. На помощь! На помощь! — возвысила она голос. — Флора! Сюда, Флора, сюда!

Монах, подталкиваемый близкой опасностью, бросился перед ней на колени и мольбами и слезами попытался ее разжалобить.

— Всем, что есть святого и священного, — стенал он, — я клянусь, что честь вашей дочери не запятнана! Умоляю вас, простите мне это оскорбление, избавьте меня от позора разоблачения, позвольте мне свободно вернуться в монастырь! Окажите мне из жалости эту милость, я обещаю вам, что не только Антонии нечего бояться меня в будущем, но я всей оставшейся жизнью докажу…

Эльвира грубо его прервала:

— Что Антонии нечего бояться вас? Я послежу за этим, и у вас больше не будет возможности обманывать доверие матерей. Весь Мадрид содрогнется от вашего коварства… Флора, ну Флора, сюда, ко мне!

В этот момент монах, как при вспышке молнии, увидел похожую сцену, когда Агнес так же осыпала его своими мольбами. Вот так же она его упрашивала, а он оттолкнул ее. Теперь его очередь приходить в отчаянье.

Тем не менее Эльвира продолжала звать Флору, но ее голос, глухой от возмущения, звучал слабо, а с другой стороны, она не решалась оставить комнату, опасаясь, что монах воспользуется этим, чтобы скрыться. И действительно, он уже с минуту думал об этом. Ему нужно было лишь попасть в монастырь незамеченным, и свидетельства Эльвиры будет недостаточно, чтобы разрушить такую прочную репутацию, как у него.

С этим намерением он собрал свою одежду, от которой уже было освободился, и бросился к двери.

Но Эльвира догадалась о его намерениях, подскочила, и, прежде чем он отодвинул задвижку, она уцепилась за него и потянула назад.

Амбросио попытался освободиться. Эльвира не разнимала рук и удвоила свои крики о помощи. Пора было с этим кончать. Ситуация становилась все ужаснее, и Амбросио каждую минуту боялся увидеть, как люди, разбуженные криками Эльвиры, врываются в комнату. Тогда, доведенный до крайности и чувствуя, что погиб, монах принял отчаянное решение. Он резко повернулся к Эльвире, бросился на нее, яростно сжал ей горло, ожесточенно стараясь заглушить крики, повалил и потащил ее к кровати. Задохнувшись от внезапного нападения, она не смогла сопротивляться, и монах, свободной рукой вытащив подушку из-под головы Антонии, плотно прижал ее к лицу Эльвиры. Потом, упираясь изо всех сил коленом в ее грудь, он приложил все усилия, чтобы ее задушить.

И — увы! Он более чем преуспел в этом. Его жертва, возбужденная страхом смерти и задыхающаяся в агонии, боролась из последних сил, но не могла справиться с холодной решимостью монаха. Ее судороги скоро прекратились. Она перестала бороться. Отбросив подальше подушку, монах хладнокровно посмотрел на нее. Ее лицо ужасно почернело, руки и ноги застыли, кровь остановилась в жилах, сердце перестало биться. Это благородное и величественное существо теперь было трупом, холодным, бесчувственным и отвратительным.