Российский колокол № 2 (51) 2025 - Журнал Российский колокол

Съезжая с мудрого на круглое.

А кто-то с лилиями лунными

Встречает мокрую без совести.

И покрывается веснушками

Горящих окон наша улица.

Мир продолжается и крутится,

Мигая звёздами набухшими.

Шмели

Я знаю дни, которым нет исхода

В отдельно взятом городе Земли.

В стекло жужжат упрямые шмели,

Меняет легкомысленность погоды

Причёски заплуталым облакам.

Вчерашнее ворчит по чердакам

Газетными обрывками, ругая

Сквозняк и управдома заодно,

Сбегая в незакрытое окно

По спутанному неводу вай-фая

В дворовый глобус острых языков.

Там запахи домашних пирогов,

Напичканных счастливым чем-то туго,

Как вязаный чулок на Новый год.

В квартиру заплывает небосвод,

Грозя дождём рассыпаться от стука.

Никто не постучит, не позвонит…

В шмелиной хаотичности орбит

Отыскивает Солнце верный вектор.

Обломком возвращается назад.

Часы блуждают, будто наугад,

Раскручивая стрелки так и эдак.

Мне нравится тягучесть этих дней

В спасительном гудении шмелей.

Хорошо

Когда убегаешь – не думаешь о привале.

Очень хотелось, чтобы по мне скучали,

чтобы нашли и обняли – сжимается так

в ладони земной потерявшаяся звезда.

Отряхивал лес росу, будто воду кони,

стада облаков просвечивали сквозь кроны.

Солнце вставало бессильное за рекой,

ещё не согретое чьей-то рукой.

Кто знает, что на уме у осин и елей?

Теснились плечом к плечу, будто завтра в пекло.

Спиленный дуб лежал в их густых тенях,

сердце его смотрело внутрь меня.

Я умер (уснул) на время —

так спит между стёкол оконных муха,

пока покрывает зима всё в округе пухом.

Под вечер пришла собака, мохнатой лапой

царапала щёки, я ожил и плакал,

сильней прижимаясь к ней, как щенок родной.

Тропинка стелилась каштановой бородой.

Домой мы шагали молча, мечтая о всяком —

что я отращу себе бороду, а собака

усыновит меня.

Было идти хорошо.

Я ведь хотел, чтобы кто-то меня нашёл.

Толубеево

Любимая, всё будет незатейливо,

могило-место купим в Толубеево —

к заросшему травой плечу холма

притиснется кладбищенский участок.

Простое счастье – век не разлучаться,

но большее, наверно, там, где тьма?

Куда уйдём по очереди, вместе ли,

рингтонами и чатами отпетые,

нам вслед зажгутся гифки vk.com.

И письмами нечитаными почта

заполнится, как снегом талым бочка,

заброшенное поле – сорняком.

Любимый, мы умрём с тобой и – всё.

Оставим нервотрёпку нашим детям:

кому коттедж, кому квартира светит,

кому седан, кому терьер Басё.

Вот только утешение соломинкой —

что ты уходишь раньше, чем ребёнок твой,

собака или латаный «рено».

Но будет ли достаточно для счастья,

что близко от входных ворот участок,

поставлен крест, возложен ли венок?

И где лежать, в каком из толубеево,

стремясь наверх пробившимися стеблями,

туда, где жук соломинку несёт,

не спит река, шевелит плавниками

зеркальных карпов.

Крыльями над нами

царапает молчанье самолёт…

Фонендоскоп

Мама работала фельдшером в скорой и часто

домой возвращалась за полночь. Я не спал,

ждал, что, бензином пахнущая и лекарством,

будет рассказывать сказки про Сенегал —

там никогда не бывает ни вьюг, ни сугробов,

солнце блестит, как разрезанный апельсин.

Мамин фонендоскоп был похож на слоновий хобот,

когда она засыпала рядом со мной без сил.

И, согревая в ладонях серый кружок мембраны,

к маме я прижимался ещё сильней.

Где-то слонёнок приткнулся к слонихе в саванне,

тоже, наверное, слушая сказки во сне.

А над зелёными бархатными коврами

бабочки плыли к огням африканских домов,

жужжали устало пчёлы в заброшенном храме —

будто бы бог с хоботком, полосат, медов,

будто бы в этой слушалке – музыка, ветры, страны,

травы качают эхо в изгибах троп.

Годы прошли, но когда я хочу слушать маму,

то прижимаю к себе слоновий фонендоскоп.

Груши

Кидать в окно могилы землю, охать,

раскачиваться ставней, петь-скрипеть,

хор плакальщиков спутывать на хохот,

воронам раздавать скупую снедь.

Мне – шесть. Казалось, похороны – игры.

Бикфордовым горел свечи фитиль,

ограды тень графила в серых тигров

кладбищенских безгривых львов.

Чудил

священник, напевая над уснувшим

ненужную молитву.

Уходил

последний человек.

Я падал в лужу

и слушал через лужу —

взаперти

лежать не будет он, идёт по кругу,

бормочет, появляется в стволе

зелёной груши, щурит близоруко

глаза, и шапитошное «Аллё!»

должно случиться.

Окликает мама.

Мы тащимся домой, у нас в руках

большие груши, в родинках и шрамах,

фонариками светятся впотьмах.

Во мне темнеет радость жарким комом —

теперь никто не знает мой секрет.

Сигналят груши встречным, как знакомым,

кивают нам прохожие в ответ.

Воскресенья

Самолёт прилетал в понедельник – сгружал продукты,

виноградные вина, солярку, газеты, лекарства медпункту.

Так вот жили в посёлке – от понедельника до…

Печаль зарастала геранью, ирония – льдом.

Потребляли съестное, соляркой кормили уазики,

новостями топили печи, вели математику,

добавляя печенье к оставшимся дням недели,

головную боль умножая на ркацители.

К воскресенью по всем статьям – ничего,

только чай

да хлопотливые звёзды с луной в бочаге ночном.

Воскресенья были провинциями понедельников —

тишина, без горючки скучает техника,

новостей на растопку нет, а хотелось бы очень знаний

(как там нынче погода в долине реки Алазани?).

Наливали по блюдцам чай, за окном представляя сад,

растекался, как солнце, густой аромат,

и знакомые запахи с дальних полей висели.

Из недели из всей помнить только бы воскресенья.

Рукавица

Снова зима – в рукавицах руки, санок нарядный хром.

Снег задремал у забора утром, землю прикрыв животом.

Как погружение в тёмную воду – спуск с ледяной горы,

нависшей над городом-пароходом, что в берег навеки врыт.

Не страшно пока, и с вершины пологой:

«Эй, там, внизу!» орёшь,

себя представляя, конечно, богом, чей голос на твой похож.

Короткий разбег —

так в полынные кущи падаешь, как неживой,

пусть ещё долго лицо и уши щекочет горькой травой.

Солнечный луч привязался к санкам, тянет сильнее вверх.

Кто выворачивает наизнанку горку?

Как будто мех

у рукавицы, теперь безрукой, корочкой лёд внутри.

Вот