Рожденные ползать - Виктор Лебедев

Сергей стоял на прогалине, наслаждаясь одиночеством в летнем лесу. Где-то там впереди шебуршились твари, но близко не подбирались. Вильдеру не было страшно, что-то переменилось в нем после первого посещения леса, когда он провалялся трое суток на грани жизни и смерти. Да и случись что – наплевать, его жизнь и так уныла, хуже, что ли, станет? Летала какая-то мошкара, изредка прилипая к стеклам противогаза. Сергей смахивал ее рукой и продолжал стоять на облюбованном месте.

Ночной лес шевелил руками-деревьями, постанывал, сверкал в свете луны серебристой листвой. Вильдер упал на колени, зачерпнул черной земли в ладонь и сжал что есть силы. А затем прислонился к земле лбом и застыл в таком положении, бормоча что-то. Лесные чащобы перешептывались, но не смели нарушить покой человека. И по-над землей разлилось тягостное молчание, и пробил тревожный час.

Всю дорогу назад Вильдер бормотал два слова: «Черная грязь».

А через два дня, когда они с Евгением Андреевичем возвращались из рейда с хабаром обратно к бункеру, Сергея вдруг охватила ненависть к этому самоуверенному прапорщику, бодро шагавшему впереди. В порыве злобы он саданул прикладом автомата по макушке Андреича, а когда тот упал на землю, еще долго и исступленно бил его по голове. Остановился только тогда, когда устали руки, а от головы прапорщика осталась кровавая каша вперемешку с осколками черепа в резиновой маске противогаза.

Та ночь стала кошмаром для жителей бункера. Дежурившему на входе Вильдер проткнул ножом шею, заглушив рвущийся из горла крик. Остальных он нашел в казармах. Была ночь, и все спали, не подозревая, что жить им осталось считанные минуты. Он расстреливал их, не жалея патронов, пули кромсали тела, в воздухе стоял терпкий запах крови и смерти. И все же одному удалось вырваться, он вывалился в коридор и загремел по лестнице вниз, на второй уровень. Вильдер не торопился его преследовать, он не спеша обошел комнату, добивая ножом раненых. И только потом решительно направился на поиски беглеца. Это оказалось просто – его путь был помечен кровавыми следами – сбежавший серьезно ранен. В свете тусклых лампочек забрызганные руки и голова Вильдера горели огнем, а глаза дьявольски блестели. На лице застыл оскал.

Последнего оставшегося в живых он нашел на складе, за коробками. Тот сидел под грудой тряпья и поскуливал. Пистолет сослужил ему плохую службу и заклинил в самый решающий момент. Бедняга кинулся на Вильдера в отчаянии, голыми руками пытаясь одолеть взбесившегося врача, но напоролся на нож и грузно осел на пол. В его застывших вытаращенных глазах Сергей прочел немой вопрос, и губы его разомкнулись, отвечая:

– В твоей душе грязь, как и в каждом из нас здесь.

После бойни Вильдер, как ни в чем не бывало, отправился к себе в каморку и лег спать. И снились ему безмятежные сны.

Ужас от содеянного пришел на следующий день, когда после полноценного сна, и совершенно забыв о событиях ночи, он выбрался из своей комнаты. Память услужливо подсказала, чьих рук это дело. И Сергея накрыло. Следующие дни в бункере были мучением. Он стащил все трупы на склад и запер помещение на замок, а потом долго мыл руки, отскребая их от крови, как будто пытался таким образом избавиться от вины. Он перестал есть, спал урывками, погружаясь в кратковременные кошмарные провалы-сны. Лицо осунулось пуще прежнего, кожа стала землистого цвета. Появлялись мысли и о самоубийстве, но наложить на себя руки не хватило решимости. Вильдер пытался во всем винить лес и тот странный укус, после которого он изменился (или его изменили), но умом понимал, что эти оправдания никуда не годятся – убитых уже не вернуть. И тогда, будучи сам не в состоянии покончить с собой, он решил покинуть бункер и выбраться на поверхность, надеясь, что какая-нибудь зверюга не пройдет мимо.

Перед тем как навсегда оставить бункер, Сергей решил написать записку-признание. Для кого – он не знал, ведь бункер уже превратился в склеп и с его уходом здесь больше не останется ни одной живой души. Быть может, он испытывал своеобразное раскаяние в содеянном; так или иначе, он написал путаную записку, исповедался перед самим собой. Бумажку с признаниями он сунул между книгами на полке.

Остаток дня Вильдер просидел на своей кровати, закрыв глаза, вспоминая товарищей, с которыми застрял на семнадцать лет в бункере. Память и здесь поиздевалась над ним – перед глазами стояли искаженные от боли, страха и непонимания жуткие гримасы жителей бункера за мгновение до их смерти. Сколько Сергей ни пытался, он так и не смог вспомнить нормальных лиц.

Пришла ночь, и Вильдер понял, что ему пора – дольше находиться в этих помещениях стало невыносимо. Он машинально надел химзу, покинул убежище и плотно прикрыл за собой гермодверь. Закрывалась она только изнутри, но смысла в этом больше не было – последний человек покидал стены бункера.

Ночь приняла его в свои объятия, звезды в просветах облаков вспыхнули, подмигивая и сочувственно провожая в путь. Лес вздохнул, когда Вильдер ступил на его территорию.

– Я – твой, – прошептал Сергей, – давай, бери меня, – он развел руки в стороны. – Ешь, наслаждайся.

Но лес будто насмехался над ним. Вильдер бродил по парку, выискивая каких-нибудь тварей. Совсем близко пробежали два мутанта, в которых с трудом угадывалось что-то от собаки или волка. Они не обратили ни малейшего внимания на Сергея. Чуть позже из кустов перед ним выскочило нечто кошачье, хлещущее себя по бокам хвостом, зашипело прямо в лицо Вильдеру и скрылось – исчезло по своим делам.

Чем дальше забредал Сергей, тем больше удивлялся – твари Царицынского парка не торопились трогать его. То ли дело было в странном укусе, то ли еще в чем, но выглядело все так, будто мутанты принимали Вильдера за своего. Может, в организме произошли изменения после неведомого яда, и он теперь один из них? Ответа на этот вопрос у Сергея не было. Им владело отчаяние.

Сергей сам не заметил, как добрался до Царицынского дворца. А вот и поляна с одиноким деревцем. Странно, что за эти годы она так и не заросла. Вильдер добрел до дерева и тяжело опустился на землю возле него. Ему вспомнился тот день, когда он вот так же сидел здесь с закрытыми глазами, только расставшись с Наташей, и как планировал выяснить отношения с Даниловым, но все планы нарушила ядерная война. Лучше бы он так и остался сидеть в тот день под этим деревом, а не спасся в бункере, потому что ничего, кроме несчастий, последующие годы не принесли.

Во дворце что-то было. Он чувствовал отсюда присутствие чего-то чужеродного, не поддающегося человеческой логике. Оно с любопытством копалось в душе Вильдера, выуживая самые сокровенные тайны и эмоции, воскрешая давно забытое. Сергею было очень неприятно, и он собрал остаток сил – заставил себя встать и побрести дальше от этого места.

Сохранились и мостики через Царицынские пруды. В воде плескалось что-то мерзкое, аморфное, какая-то субстанция, которая словно в испуге шарахнулась от Вильдера. Разбежались и небольшие существа, по виду напоминающие жуков-плавунцов, только значительно больших размеров. «Дожили, – горько усмехнулся про себя Сергей, – теперь меня уже боятся». Он был практически уверен, что, окажись здесь и сейчас вместо него другой человек, эта самая субстанция, не колеблясь, проглотила бы его, растворила, или что там она делает с живыми существами.

Сергею было уже все равно. На него напала апатия. Он просто бесцельно шагал вперед, ноги сами несли его куда-то. Вышел к платформе Царицыно и пошел прямо по железнодорожному полотну. На пути попадались ржавые составы, в некоторых свили гнезда странные птички. Они щелкали клювами вслед Вильдеру, но нападать не спешили.

Нитка железной дороги тянулась и тянулась вдаль. Он перебрался через Москву-реку по Сабуровскому мосту, вдали угадывались многоэтажки, сбоку тянулись какие-то гаражи и другие низенькие строения. Затем потянулись пугающе неприветливые дома справа и слева от железной дороги. Сергей подозревал, во что превратился родной город, но увиденное вживую угнетало еще сильнее. Частично обзору мешал забор, сохранившийся кое-где вдоль дороги, но это было даже к лучшему.

Вильдер миновал платформу «Перерва», за спиной остался корпус РГТУ имени Циолковского, снова потянулись технические строения, приземистые, неприветливые. Впереди показалось депо. Он шел по району Люблино и не узнавал его. Слишком давно он был здесь в последний раз, в прошлой жизни. Все вокруг было мертвым – потрескавшиеся и обвалившиеся дома, вздыбленный асфальт в воронках, погнутые фонари, обрывки проводов.

Справа за разрушенными домами занимался рассвет, еще немного, и смертоносные лучи сделают свое дело – выжгут сетчатку. Что ж, он хотел быстрой смерти, а будет подыхать в мучениях от жажды, слепо шарясь по поверхности. Видимо, заслужил он именно такой участи за все свои прегрешения.