Родники рождаются в горах - Фазу Гамзатовна Алиева

все хорошо. Асият и Нажабат учатся, помогают мне по хозяйству. (Себя я теперь считала совсем взрослой.)

— А ты не опоздаешь в школу? Беги скорей. Обо мне не думай, я скоро поправлюсь, — мама смотрела мне в глаза, гладила по голове. — Беги, дочка! Слышишь, Омардада ко мне идет.

Я вышла. Омардада стоял перед милиционером и, покачивая головой, ехидничал:

— Почему здесь стоишь только ты один? Надо было троих поставить и пушкой вооружить.

— Да объясняю же я, что ее охраняю. Ведь у нас эту месть еще не изжили. Не дай аллах, женщину обидят! — втолковывал милиционер.

Старик посмотрел на него недоверчиво и вошел в палату.

Во дворе школы меня встретила Хафизат.

— Куда ты идешь? Ведь тебя исключили! — сказала она, не скрывая торжествующей улыбки.

— Исключили? За что?

— За то, что твоя мать арестована и ты была в ночь убийства вместе с нею. Из-за вашей семьи лучший ученик школы уехал из аула! — Хафизат побежала прочь.

«В чем я провинилась?» — спрашивала я себя, входя в класс.

Холодно встретили мой приход одноклассники. Алибега не было, и его пустая парта как бы упрекала меня: «Ты виновата, ты!»

Я выскочила из класса и пошла к дому. Меня окликнул Омардада. Я поспешно вытерла слезы.

— Так рано кончились уроки, Патимат? — он внимательно посмотрел мне в лицо.

— Я больше не пойду в школу, Омардада!

— Валлах, чтобы больше, Патимат, я не слышал от тебя ничего подобного.

— Меня исключили…

— Исключили? За что?

— Говорят, что я виновата вместе с мамой, — тут я уж не могла сдержать рыданий.

Мы некоторое время стояли друг против друга — Омардада и я. Он смотрел в землю, как бы спрашивая у нее совета, потом приложил козырьком руку ко лбу и обратил глаза к солнцу.

— Сбегай, Патимат, принеси мою тяпку. Я работал на делянке, когда мне сказали, что Парихан в больнице. Заторопился — тяпку бросил. Боюсь, что она пропадет.

Омардада ждал меня там же, где мы расстались.

— Идем вместе. — Старик взял меня за руку. От его ладони в мою переливалась удивительная сила. Мы дошли до школьных ворот. Во дворе стояла серая легковая машина. Школьники окружили ее плотной стеной.

— Идем к директору! — он с шумом бросил тяпку у дверей кабинета и ударом колена распахнул дверь. Директор школы беседовал с высоким военным, на груди которого сверкали ордена.

— Ассалам алейкум. — Омардада почти вплотную подошел к директору.

— Валейкум салам, — ответили ему оба, с удивлением оглядывая старика.

— Иди сюда, Патимат, не бойся! — Омардада снял свою лохматую папаху, отряхнул прямо над директорским столом. Директор побагровел и, пригнувшись, принялся сдувать пыль.

— Ничего не выйдет! Комок земли ветер не унесет, — сказал Омардада, вытирая стол шапкой.

Человек в военной форме громко рассмеялся.

— Я занят, что тебе здесь нужно? — директор недовольно поморщился.

— Занят не занят, это меня не касается. Я пришел спросить, для чего совершилась революция?

Директор вытаращил глаза и молча смотрел на Омардаду.

— Не удивляйся, товарищ! Ты слышал, чья это дочь? Ее отец был политруком национального полка.

Человек в военной форме прохаживался по комнате. «Кир-кир-кир», — поскрипывали сапоги.

— Погиб ее отец на государственной работе, — невозмутимо продолжал Омардада. — Есть пословица у горцев: «Герой погибает в дороге, а трус в постели». Он умер в дороге.

— Говори яснее, чего ты хочешь? — Директор стукнул карандашом по столу.

— Я и так говорю ясно. Почему ты выгнал эту девочку из школы?

— Фамилия?

— Ахмедова Патимат!

— А, Ахмедова Патимат. Не будем продолжать этого разговора.

— Нет, вот именно сейчас, здесь, на этом месте мы и будем его вести. Пока я не разберусь во всем, шагу отсюда не сделаю. Хочу тебе напомнить, что все люди в Советском Союзе равны. И ты гражданин СССР и я. — Омардада сел на стул.

Я заметила, что с той секунды, как Омардада сказал «Ахмедова Патимат», военный смотрел на меня, не сводя глаз.

— Ты видишь, у нас гость. Он приехал из Махачкалы читать лекцию. Я должен оказать ему гостеприимство. Приходи завтра, мы обо всем потолкуем.

— Нет, завтра я не приду. Почему другие дети будут слушать лекцию, а Патимат нет? Если ты считаешь, что не должна, — ты напиши на бумаге, я с этой справкой дойду до Москвы.

Директор сел, потом встал. Глаза его выражали мольбу.

— Патимат, выйди на минутку, мы без тебя поговорим, — сказал он мне ласково.

Ребята в коридоре глядели на меня. Я не хотела ни с кем говорить. Я вспоминала, как здесь, в этой школе, меня принимали в комсомол. После уроков я уходила в поле и учила Устав. Задавала себе вопросы и сама отвечала на них. В тот день я встала с первыми петухами, надела любимое платье. Кабинет секретаря райкома был залит весенним солнцем. За окном, гордо подняв свои мудрые вершины, возвышалась гора Акаро. Она будто спрашивала: «Сможешь ли ты, хрупкая девочка, подняться на такую высоту?»

Люди, сидевшие вокруг стола, слушали меня. Под открытым окном, вытянув шеи, стояли мои одноклассники. Среди них был и Алибег. Я ответила на все вопросы. Когда секретарь поздравил меня и вручил билет с силуэтом Ильича, мне казалось, что я сильнее всех на свете…

Мои мысли прервал Омардада. Он вышел из кабинета, надел шапку, лицо его сияло.

— Где твой класс, Патимат? — спросил он громко, чтоб слышали все ребята в коридоре.

— Вон там!

— Идем!

Я, не задавая вопросов, шла впереди. В классе, кроме Хафизат, никого не было. Она стояла перед партой Алибега.

— Какая парта твоя, Патимат? — осведомился Омардада.

— Эта.

— Вот здесь и сиди. Тот, кто исключал тебя из школы, ответит за это. Если кому вздумается сказать тебе обидное слово, ты сразу позови меня. Омардада наизусть знает все советские законы. Положи книги, иди на лекцию.

— А ты, Хафизат, почему не идешь? — спросила я.

— Я дежурная!

— Честно выполняй свой долг! — посоветовал ей Омардада. — Если бы можно было тряхнуть этот мир, как дерево, чтобы с него слетела вся гниль, здоровым легче бы жилось, — пробормотал он себе под нос. — Пойдем.

Зал был почти полон, когда мы вошли, только в первом ряду я увидела свободные места — должно быть оставленные для учителей. Омардада широким шагом, с тяпкой в руке направился к первому ряду. Он опустился на свободный стул и козырьком приставил руку к здоровому уху, чтобы не упустить ни одного слова. Я села рядом.

Мама поправлялась медленно, Мажид, уехавший в Махачкалу с поручением Омардады, еще не вернулся. Омардада жалел, что не поехал сам, и сомневался в способности Мажида объяснить все «как надо».