Охота на охотников - Валерий Поволяев

- Хороший, хороший, - подтвердил Левченко, делая коротенькую - больше для проформы, чем для здоровья, - зарядку.

Чика даже головы не повернул в его сторону, он свое выполнил: хозяина разбудил, а что будет дальше - его не касается.

Попугай разговорную речь хватал на лету, но когда Левченко попробовал обучить его простой фразе "Прошу пожаловать к столу", ничего не получилось, Чика показал себя настоящим чурбаном, Левченко даже воскликнул в отчаянии: "Ну что мне делать с тобой, таким тупым?!" И тут к его удивлению попугай вслед за ним произнес довольно чисто, без попугайского акцента и транзисторного дребезжанья в голосе:

- Ну что мне делать с тобой, таким тупым?

От восторга Левченко даже захлопал в ладоши. Попугай не замедлил воспроизвести и этот звук.

Иногда попугай запоминал фразы намертво, и выковыривать их из птичьего мозга, особенно мат - было сложно. А некоторые фразы воспроизводил раза три-четыре, а потом забывал. Так произошло и со случайно подцепленными словами "Ну что же мне делать с тобой, таким тупым?", как ни странно, они скоро выветрились из Чикиной головы, стерлись, будто мелодия со старой пластинки.

Через час Левченко был в областной госавтоинспекции. Принимал его подполковник с живым сочувственным взглядом и твердым волевым подбородком, какой обязательно должен иметь сотрудник внутренних дел.

- Ну-с, внимательно слушаю вас, - спокойно и доброжелательно проговорил подполковник, предложив Левченко стул.

Тот рассказал подполковнику все, что с ним произошло, ничего не утаивая.

- И что же вы от нас хотите? - спросил подполковник.

Левченко даже приподнялся на стуле.

- Как что?

- Да, что? - прежним спокойным и доброжелательным тоном спросил подполковник.

- Права, естественно.

- Права вы не получите, пока идет следствие.

- Да оно давным-давно уже закончилось.

- Это в Москве закончилось, а у нас оно только началось. Вы же в Калининграде прописаны?

- В Калининграде.

- По закону уголовные дела должны вестись по месту проживания. Подполковник улыбнулся тонко, едва приметно, словно сожалел о том, что настырный посетитель не знает таких простых вещей.

Подполковник лгал: по закону уголовное дело должно вестись по месту преступления - где оно было совершено, там и положено его расследовать. Но подполковник точно понял натуру Левченко и был уверен: тот ни на секунду не усомнится в том, что ему будет сказано, и никогда не станет это проверять.

С досады Левченко ударил кулаком по колену, помотал головой, будто от боли.

- Но я же должен работать!

- Работайте на здоровье. Вам этого никто не запрещает. Наоборот, мы это будем только приветствовать.

- А как мне работать без прав? Я же шофер! Кто разрешит? - Его захлестнула жгучая обида, даже глаза покраснели, а голос задрожал, будто у ребенка, которого незаслуженно наказали родители.

- Пока не разберемся во всем, пока уголовное дело не закроем - права вы не получите, - спокойно, по-прежнему доброжелательно проговорил подполковник. - Все понимаю, но... - Он развел руки в стороны, показав Левченко свои пухлые, мягкие, розовые, будто у дамочки из бухгалтерии, ладони. - Очень сочувствую...

Левченко не сдержался, всхлипнул, но собственного всхлипа не услышал, поспешно затянулся воздухом и встал со стула.

- Что же мне делать? - растерянно спросил он.

- Только одно - ждать. Уголовное расследование завершится, бог даст, благополучно, и мы вам выдадим новые права. - Подполковник улыбаясь приподнялся на стуле, давая понять, что аудиенция закончена.

- Что же делать, что же делать, что же делать? - словно заведенный бормотал Левченко некоторое время, потом кивнул подполковнику и нетвердой походкой вышел из кабинета.

Улыбка сползла с лица подполковника, уступив место озабоченности, и он потянулся к телефону. Поднял трубку, несколько секунд держал её на весу и смотрел на свою руку, как на некий посторонний предмет, рука была мощной, покрытой жестким светлым волосом, с цепкими длинными пальцами, - потом набрал номер московского телефона. Приветливо расплылся лицом, услышав в трубке мелодичный женский голос.

- Алло, это Москва? Мне, пожалуйста, подполковника Кли... Да, это я, подполковник Моршков, - проговорил обрадованно и в следующий миг добавил с легким сладким придыханием: - Здравствуй, родная Ольга Николаевна... Здравствуй, моя ненаглядная Олечка, здравствуй, хорошая... - Он, наверное, мог продолжать до бесконечности, но Ольга Николаевна оборвала его, и Моршков, чуть пригасив улыбку на лице, стал докладывать: - Значит так. Только что был... этот самый, Левченко...

Левченко в это время стоял в коридоре, прислонившись лбом к оконному переплету, - его оставили силы, и он никак не мог двинуться к выходу.

Неожиданно за тусклой серой дверью кабинета, из которого он только что вышел, послышалась его фамилия, и Левченко неуклюже развернулся на нее, сделал вперед маленький рахитичный шожок и в следующий миг остановился: понял, что его никто не звал, просто речь за дверью шла о нем...

- Как и договорились, Ольга Николаевна, я сделал Левченко от ворот поворот, полный отлуп, как говорил классик современной русской литературы. И сколько времени надо, столько он и будет видеть права, как собственный хвост... Нет, нет, сидит он на крючке плотно, не выскочит. У нас, в Калининграде, не то что у вас в Москве, у нас осечек не бывает, Олечка! Не бойся, не бойся, не промахнусь. Хотелось бы увидеться... Когда? Попробую как-нибудь нагрянуть в Москву... Как позовешь, так и нагряну. Есть, есть... Чао! - Моршков громко чмокнул губами трубку и положил её на рычаг.

В следующий миг до Левченко донеслось довольное пение подполковника: "Ла-ла, ла-ла, ла-ла-лала..." Сейчас лучше всего исчезнуть, решил Левченко, пока подполковник не засек его...

Щеки у него зло зарозовели - он услышал то, что не должен был услышать, и сразу стало ясно: в беду он угодил не случайно, и есть люди, которые не дадут ему выпутаться, закончится одно следствие - начнется другое, закончится второе - начнется третье. И конца-края этому кругу не будет.

Он быстро одолел темный коридор служебного здания, - и откуда только силы взялись, ещё пять минут назад в нем ничего, кроме пустоты и бессилия не было, а сейчас появилась жажда жизни, действия, в висках заколотились бодрящие молоточки, вышел на улицу, завернул за угол здания, чтобы не забыть услышанное, достал шариковую ручку, листик бумаги, записал: "Ольга Николаевна Кли..." Подумав немного, добавил: "Подполковничиха".

Интересно, где же работает эта приятельница подполковника Моршкова и что ей надо, почему она пасет обычного калининградского дальнобойщика? Все это надо осмыслить, а потом уже принять решение.

Калининградские улицы были серы, замусорены, засыпаны грязноватым пористым снегом, вода в реке - большой, судоходной, глубокой, - была черной, таинственной, страшноватой, гибельной, она знала много тайн и похоронила в своем илистом, темном, как сажа, дне не одну тысячу людей. Хороших и плохих.

Вздохнув, Левченко направился домой.

Ох, как не хватало ему сейчас напарника, неугомонного матершинника Егорова, которого кликали то Егором, то Егорычем, то Егерем, то ещё как-нибудь, и он на все клички отзывался охотно, хотя у него имелось нормальное имя-отчество - Иван Михайлович; у напарника была светлая голова, дальнобойщики говорили "генеральская", и Егоров, довольный таким сравнением, согласно кивал, потом вскидывал светлые пронзительные глаза в любимом своем вопросе: "Чего надо?" и неизменно добавлял несколько слов... Сочный калиброванный мат.

Был бы сейчас Егоров в Калининграде, они вместе сообразили бы, как поступать дальше.

Вечером Левченко позвонил в больницу маленького литовского городка, где сейчас находился его напарник, поинтересовался его состоянием. Девица, поднявшая телефонную трубку, долго кочевряжилась, делала вид, что не понимает русского языка, пыталась объясниться то на литовском, то на немецком, и это выглядело противно, вызывало недоверие. В другой раз Левченко пошел бы по пути Егорова и рявкнул бы на эту недоделанную курицу матом, но сейчас очень вежливо попросил к телефону кого-нибудь из врачей, знающих русский язык...

Наконец девица снизошла и объяснила довольно внятно, хотя и картаво:

- Каспатин Егорофф сделана операция. Цювствует себя карашо.

Левченко расцвел от этого сообщения.

- А к телефону его нельзя позвать?

- Не положено. - На сей раз уже совсем чисто, без всякого акцента произнесла девица, и Левченко, понимающе кивнув, почесал пальцем переносицу: действительно, чего это он? Егорыч лежит на койке с разрезанным брюхом, а он пытается подозвать его к телефону. А если у него разойдется шов и кишки вывалятся наружу?

- Когда вы его намерены выписывать? - болезненно поморщившись представил себе Егорова с вываливающимися из живота внутренностями, спросил он девицу. Слышимость сделалась хуже, будто где-то совсем рядом начала беситься буря, подняла с земли снег и замусорила пространство.